Never say never

Ему нравится эта игра. Он слушает, как они путаются в словах, пытаясь объяснить ему существование сверхъестественного мира. Мира, о котором он мог бы узнать намного раньше – если бы не был бы таким правильным. Таким старательным. Всего одна ошибка во время войны… Неправильно перерезанный провод. Несовершенный баланс пластины. Слишком легкое нажатие. Дрожь пальцев. И Лидия проходит мимо, обдавая запахом опаленной ткани и духов. Хотя, наверно, тканью – это от него самого, несмотря на душ и две порции ментолового шампуня Дерека. Только ментолом и не пахнет. Говори, говори дальше. Я ничего не понимаю, но я буду тебя слушать, тебя, твой голос… Это было больно, да, но в какой-то момент больше ничего не осталось – даже боли. Только огонь, обтекающий, как холодная вода. Почти бодряще. Очищающе. Правильно. Так же, как и гнев, овладевший им после того, как пластиковые наручники оплавились, а ремень, сплетенный из тысяч перекрученных нитей, лопнул, брызгая оплеткой по обнаженной коже. Вот он, перепачканный в саже и все равно чистый. Очищенный. Новорожденный. Пепел смылся, чувство осталось. Смылась шелуха, а его бешенство осталось. Как посмел его напарник…?! Как посмел человек, который должен был защищать спину – которому Пэрриш доверил защищать свою спину – напасть с самой незащищенной точки? Он не хотел становиться чудовищем. Но ему внезапно понравилось не контролировать себя. Отпустить и стать свободным. Оно, теперь выжженное внутри, под ребрами, дремало, свернувшись в тугой клубок – только дремало, но его острые коготки сонно царапались о сердце, когда Лидия цеплялась за него взглядом. Нет, не только он сам понемногу сходит с ума. Нет, он больше не будет себя контролировать. А когда он, держа палец на курке, открывает дверь далеко за полночь и видит растрепанную Лидию на пороге, Пэрриш понимает, что она этого и не хочет.