Never say never

Я поднимаю ворот футболки, прячу в него нос и глубоко вдыхаю: пахнет стиральным порошком. Синтетическая свежесть бьет прямо за переносицу, я зажмуриваюсь. (Мои вещи больше не пахнут Стайлзом) (Его подушка не пахнет мной) И я съеживаюсь на собственной постели, пытаясь согреться под пледом. Папа – я слышала щелчки – опять включил термостат на максимум, но я знаю, что это не поможет. Ни горячий душ, ни кипа одеял: меня спасла бы пушистая шкура, но я разучилась полному обороту с тех пор, как поняла, что Стайлз – мой, и что сам он никогда не станет оборотнем. Значит, я должна была стать человеком. (Разве у меня плохо получилось?) От моей руки пахнет Тео – я толкнула его в грудь, когда он заступил мне дорогу к выходу из норы. Поворачиваться к нему спиной было страшно: не потому, что он сильнее меня – он слабее – а потому что в нем нет звериной честности. Мы нападем, когда видим оскаленные зубы. Пену на морде. Налитые кровью глаза. А еще мы... (Я) ...Умеем выбирать только единожды. Поэтому я сейчас и лежу, сжимая в кулаках его футболку и пытаюсь унюхать среди едкой химии хотя бы эхо его запаха. Поэтому мне так грустно, но я не плачу. Черепахи умеют плакать. (Койоты... Не очень) Я укрываюсь пледом с головой и шарю рукой под подушкой, пытаясь найти телефон. Дисплей пуст, ни новых сообщений – последнему уже полторы недели, и оно иронически утверждает, что он почти понял, и что осталось немножко – ни пропущенных вызовов, поэтому я медленно, одним пальцем, пишу сама, и пара моих слов уплывают в сетевой океан. (Все еще не уверена, как это все работает) Теоретически, предоплаченный телефон невозможно отследить, а с этим еще и повозился некто Дэнни, так что, наверно, не будет вреда, если я напишу Стайлзу совсем не по делу. Значок на панели говорит, что письмо дошло и открыто, но ответа я не получаю. Секунды текут, пока я старательно пытаюсь уложить шарики в ряд. Папа зовет меня ужинать. (Кто-кто, а он будет рад, что я перестану пропадать из своей комнаты по ночам) Ничего нет и когда я поднимаюсь из кухни, и когда пытаюсь устроиться на ночь. (Я кручусь в одеяле, глотая горечь во рту, и хмурюсь, и кусаю себя за язык, и все что угодно, лишь бы не превратиться в хнычущую, скулящую от тоски человеческую слабую девчонку) После полуночи оконная рама стучит об стену, и я слышу сердитый шепот, и через секунду мои щеки все-таки становятся мокрыми, и я мгновенно согреваюсь в его руках. – Я тоже, тоже очень соскучился.