Доброе утро, солнышко!

Всего за пару недель профессор Эван О’Брайан стал местной знаменитостью. Даже старушка-уборщица, подслеповатая на один глаз и практически глухая, услышав о неком ирландце, начинала широко улыбаться и хихикать, как восемнадцатилетняя дурочка. О нем узнали даже те, кто в принципе не интересовался ничем, кроме обучения. Конечно же, этому способствовала Бет и компания, в которую как-то сами собой влились спортсмены, оказавшиеся вовсе не туповатыми, а просто… легкомысленными. Даже удивительно, как общий враг сближает людей. Не проходило и дня, чтобы очередная история с участием О’Брайана не облетала стены университета со скоростью слуха. Как, например, когда его штаны сами собой приклеились к столу, на который профессор имел привычку облокачиваться. К концу пары возле выхода из аудитории собралась целая толпа, вооружившаяся фотоаппаратами и камерами. К сожалению, им не удалось засвидетельствовать шествие О’Брайана в одном исподнем, так как тот успел вовремя вызвать подмогу. А специально для тех, кто не успел лично узреть результат очередной проказы, Джемма публиковала фотографии и заметки в своем блоге, количество посетителей которого утроилось. И вроде бы никто никому ничего не говорил, но все, абсолютно все знали, кому приписывать заслуги за публичное унижение ирландца. Бет оставалось только недоумевать. Поначалу она опасалась, что ей это аукнется, однако на деле оказалось совсем не так. Как и имя профессора, ее имя стало известно каждому студенту. То и дело в коридорах к ней подбегали незнакомые студенты — и особенно студентки — и хлопали по плечу, отвешивали комплименты и просто поздравляли с тем, как удачно продвигается ее бравое дело. Даже преподаватели не остались в стороне. Если мужская часть педагогического состава старалась быть нейтральной и держала себя в руках, то женская активно поддерживала студентку. Если Бет надо было отпроситься, то те отпускали ее без лишних вопросов, понимающее подмигивая. Не сделанное домашнее задание прощалось. А суровая преподавательница по теории журналистики поставила две лишних пятерки за решение задачи, которую даже школьники презрительно назовут «легкотней». Однако никто даже не подозревал, как тяжело все это давалось самой Бет. Мало того, что каждую ночь ей упорно снился профессор в различных, чаще всего компрометирующих ситуациях, а наяву смотрел так, будто подойди она ближе на сантиметр, он собственноручно свернет ей шею. Ей приходилось готовиться к его предмету в два раза больше, забредая, порой, в такие закоулки дебрей литературы, что становилось страшно, как этим вообще можно заниматься. К тому же фантазия Бет постепенно начала сдавать. Она уже испробовала все, на что хватало ее воображения, но к изначальной цели так и не приблизилась. Эван, несмотря на все усилия, молчал как рыба, только сверкал своими гаденькими глазенками. Осторожные расспросы тех, кто был на памятной, точнее, беспамятной, вечеринке тоже ничего не дали. Кто-то видел, как Бет с нее уходила, но дальше — ничего. Да и поднадоела ей эта бесконечная вендетта. Быть местным клоуном, на которого с голодным ожиданием глядят все кому не лень, ей не нравилось. Вот Джемма бы на ее месте только и делала, что светилась от удовольствия. Как радиоактивный маяк. К тому же, благодаря многочисленным антипрофессорским постам, ее блог становился все популярнее и популярнее («Как будто до этого о нем не знал весь университет», — каждый раз мысленно закатывала глаза Бет). — Я сдаюсь, — заявила Бет за ужином. Они с соседкой сидели в миленьком итальянском ресторанчике недалеко от дома. Спокойствие и уют этого места напоминали Бет о доме ее родителей, где она всегда чувствовала себя в безопасности. Едва подумав об этом, она поняла, что так угнетало ее последние дни: она не чувствовала себя в безопасности. Тень Эвана О’Брайана витала за ее плечами, норовя в любое мгновение опустить дамоклов меч на ее голову. Несмотря на то, что все наперебой уверяли ее, что профессор не мог скрывать что-то ужасное, нераскрытая тайна беспокоила Бет больше, чем что-либо другое. Почему она ничего не помнит? Произошло что-то плохое? А вдруг она кого-нибудь убила? — О чем это ты говоришь? — недоуменно спросила Джемма, не донеся вилку со спагетти до рта. — Я прекращаю эту глупую борьбу с Эваном О’Брайаном, — пояснила Бет, устало вращая бокал с вином в руках. За столом воцарилась тишина. — Но ты не можешь! — воскликнула Джемма, наконец. — Нет, могу, — вздохнула Бет. — И прекращу. Мне надоело. — Надоело?! — Джемма бросила вилку на тарелку. — А как же его секрет? Как же то, что он задница в высшей степени этого слова? — Мы все равно не победим, Джем, — Бет поставила бокал на стол. — Мы упрямы, а он упрямей. Он не расскажет мне, что было в тот вечер, даже если я брошусь под поезд, уж поверь. — То есть ты так просто это оставишь? — Джемма недоверчиво уставилась на подругу. Та только устало отводила взгляд. – Нет, я в это не верю. Ты не бросаешь начатое на полпути. Только не ты. — А в этот раз брошу. Мне надоело, понимаешь? — Бет сдвинула брови. — Я будто бьюсь лбом о лед. Или нет, не так. Будто я дразню льва сквозь решетку, которая еще чуть-чуть и сорвется с петель. — Ну, мать, у тебя и сравнения, — Джема усмехнулась. — Льва, говоришь? Мне он больше змею напоминает. Скользкую и изворотливую. — Да не важно кого он напоминает, — отмахнулась Бет. — Просто я прекращаю. Конец. Все. Джемма закусила губу. Ей определенно не нравился настрой Бет. Хотя бы потому, что рыжая, за все время их знакомства, не сдавала свои позиции просто так. Даже если свет в конце туннеля каждый раз отодвигался все дальше, Бет с упорством барана шла вперед, сметая на пути преграды. — Надо провернуть последнее дело, — наконец сказала она. — Нельзя просто так уйти. Надо оставить после себя такую память, чтобы эта ирландская скотина долго тебя вспоминала. — Зачем? — Бет передернула плечами. — Скоро сессия, а я уже накосячила столько, что экзамен по литературе не сдам. Только другому преподу, но я сильно сомневаюсь, что О’Брайан допустит это. И злить его еще больше… — Элизабет Без-Второго-Имени Карлтон! Хватит распускать сопли! — Джемма не выдержала и хлопнула ладонью по столу. — Ничего он тебе не сделает! Бет с сомнением посмотрела на подругу, на лице той горела такая решимость, такая уверенность в светлом будущем для всех, кроме профессора, что она невольно заразилась ей. — Ладно, — после недолгого молчания выдохнула Бет. — Последнее дело.

* * *

Как правило, университет закрывался в десять вечера. Именно в это время кончались последние пары у студентов с вечернего отделения, и, вместе с преподавателями, они покидали стены родной альма-матер. Охранники на входах обычно вздыхали с облегчением, запирая двери. Они наконец-то могли расслабиться и посмотреть низкосортный боевик, полный крови, стрельбы и пафосных фраз. Казалось бы, никто не мог остаться внутри, когда запирались двери. Но еще на далеком первом курсе Бет узнала секрет, который передавался от студента к студенту долгие годы: если запереться в туалете на седьмом этаже третьего корпуса, то можно счастливо избежать рейда уборщиц и остаться в университете на всю ночь. Ну, или выбраться в окно, закончив свои тайные темные делишки. Последним делом стала задумка, одновременно простая и гениальная. И такая же рискованная, поэтому Бет никому не доверила ее претворение в жизнь. Одевшись, как заправская темная личность — черные штаны и черная водолазка вкупе с лыжной шапочкой — девушка за несколько минут до звонка с последней пары заперлась в кабинке и уселась на унитаз с опущенной крышкой. Подтянув ноги к груди, она мысленно перепроверила все пункты плана: пробраться к лекционному залу, отпереть отмычкой дверь (Арти великодушно одолжил), расклеить фотографии супер-клеем, запереть дверь, пробраться обратно в третий корпус, вылезти в окно. Ничего сложного. Бет вздохнула и прижала к себе сумку, в которой лежали свернутые, распечатанные на принтере плакаты с изображениями Эвана в различных, чаще всего компрометирующих ситуациях. Чего только им с Джеммой не пришлось наобещать владелицам снимков! Но собрано было почти три сотни. Им повезло, что одна из влюбленных в профессора студенток увлекалась преследованием и фотографией. Так что она предоставила даже те снимки, о которых О’Брайан и не догадывался. И на которые нельзя было смотреть без смущения. Когда отшуршала мимо последняя уборщица, неизвестно как забредшая в дальние уголки университета, Бет слезла с унитаза, распрямляя затекшие ноги, и медленно пошла к лекционному залу, где назавтра с утра всех ожидал сюрприз. Ночью университет выглядел как место съемок ужастика. Пустые гулкие коридоры, неровно расставленные скамьи и стулья, неизвестно как оказавшиеся в коридорах — все это создавало бросающую в дрожь атмосферу. Когда Бет была маленькой, она думала, что учителя живут в школах, и когда все ученики расходятся по домам, они превращаются в монстров. Этот свой детский полу страх она уже давно переросла, но, пробираясь по темных коридорам и лестницам, слыша подозрительные шорохи, Бет была готова снова в него уверовать. Никого не встретив, она благополучно добралась до нужного кабинета. Сработав отмычкой именно так, как показывал Арти (девушка только недоумевала, откуда у качка такие познания), рыжая беспрепятственно проникла внутрь. Зал, погруженный в темноту, освещаемый только луной и фонарями, пугал своими размерами. И пробуждал глубоко-глубоко внутри желание пошалить. Бросив сумку на пол, Бет, не удержавшись, запрыгнула на преподавательский стол. Расставив ноги и уперев руки в боки, она громко воскликнула: — Я Эван О’Брайан, чертов ирландец! Я мерзавец и подлец, но моя задница настолько горяча, что вы все равно потеряете от меня голову, тупые идиотки! — представив, как выглядел бы реальный профессор, стоя на столе и произнося такую речь, девушка заливисто расхохоталась. Войдя в раж, она продолжила: — И да, Карлтон, я никогда не скажу тебе, что с тобой произошло, зато буду мучить тебя неведением! Вы разве не знали, что я любитель морального изнасилования? А еще я извращенец, да. Поэтому я трахаю ваши умы, как озабоченный кролик, а вы, несчастные слабоумные, никак не можете победить мой могучий разум… Негромкие хлопки, запоздало опознанные в качестве издевательских аплодисментов, внезапно раздались в пустой аудитории. Бет остановилась на полуслове, неловко замерев на месте. — Ау? — неуверенно позвала она, молясь всем известным и неизвестным богам. — Здесь кто-нибудь есть? — Я даже не знал, что в тебе скрывается такой актерский талант, Бет, — протянул именно тот, кого девушка больше всего боялась увидеть. Эван вышел из-за парт и облокотился о стену. На его лице играла жесткая усмешка, которую она разглядела даже в темноте. — Какого черта вы тут делаете? — прошипела Бет, торопливо сползая со стола. — А это разве не моя аудитория? — притворно удивился профессор, разводя руками. — Вот что ты тут делаешь, Бет, это вопрос, заслуживающий внимания. Бет попятилась к двери, леденея от ужаса. Ее даже не волновала сумка, брошенная аккурат между ней и тем местом, где стоял О’Брайан. Мурашки, покрывшие в одночасье все тело, затанцевали в бешеном ритме. Отчего-то девушка была уверена, что это был похоронный марш. — Стоять! — рявкнул Эван, заметив ее паническое отступление. — Куда это ты собралась, Бет? Неужели решила сбежать от меня? — профессор подошел ближе, и Бет поняла, что тот не просто злился, тот был по-настоящему взбешен. — Вас это никак не касается, профессор, — с вызовом ответила Бет, старательно не косясь на сумку с фотографиями. — Какие мы внезапно стали вежливые, — умилился Эван, медленно приближаясь к девушке. — А как же «подлец»? А как же «мерзавец»? — на его лице расцвела ухмылка. — И мое любимое: «извращенец». Бет, ты что же, позабыла все эти миленькие прозвища? — Отойдите от меня, — медленно произнесла девушка, так как Эван подошел настолько близко, что она чувствовала его пряное дыхание. Сделай она шаг, и врежется в него. — А то что? — с издевкой поинтересовался он. — Будешь кричать, как маленькая девочка? Теперь уже разозлилась Бет. Ей надоело. Просто надоело. — Нет, — ответила она раздраженно. — Врежу тебе со всей дури. Профессор расхохотался. — Неужели маленький хомячок решил выпустить клыки? На это я посмотрю с удовольствием. Я же такой… извращенный, — последние слова он прошептал ей прямо в лицо, наклонившись. Он находился так близко, что Бет могла бы его поцеловать, чуть привстав на цыпочки. Однако вид профессора, его ухмылявшееся лицо, глаза, глядевшие на нее с легко читаемой издевкой, пробуждали в девушке совсем иные чувства. Поэтому, коротко размахнувшись, Бет ударила острой коленкой туда, где находился пульт управления Эваном О’Брайаном. Профессор охнул, складываясь пополам. Бет торопливо отбежала в сторону, но тот в последний момент грубо схватил ее за запястье, дернув назад. Девушка едва удержалась на ногах, пытаясь вывернуться из крепкой хватки ненавистного мужчины. — Вот как, значит? — Эван нехорошо хмыкнул. Его голос дрожал: то ли от боли, то ли от ярости. А может быть от всего вместе, Бет некогда было разбираться. — Любишь по грубому, Бет? Будет тебе по грубому, — он снова дернул ее за запястье, вынуждая прижаться к нему вплотную. — Отпусти меня, урод, — прошипела Бет, выворачивая руки. — Ты что, прелесть моя, я только начал, — одно резкое движение — и Эван схватил вторую руку, прижимая ее к первой. Несмотря на все попытки девушки вырваться, он без видимого труда удерживал оба ее запястья в цепкой хватке. Внезапно его глаза заметили брошенную сумку, сиротливо лежавшую рядом с ними. Из нее стыдливо выглядывал краешек фотографии, на которой отчетливо было видно лицо профессора. — Ну-ка, что это? Не отпуская ее рук, О’Брайан нагнулся и поднял сумку с пола. От этого движения она раскрылась полностью, и все триста фотографий разлетелись по залу шелестящим веером. Весь пол был усыпан изображениями профессора в различных вариациях и неожиданных ситуациях. Бет выругалась в наступившей тишине. Эван даже отпустил ее, нагнувшись за фотографиями. Он сгреб, не глядя, несколько листков, шершавых от дешевой краски принтера, и уставился на них, не веря своим глазам. По крайней мере, Бет надеялась, что это было недоверие. Он стоял неподвижно, повернувшись спиной, только глаза перебегали с одной фотографии на другую. Бет стала медленно пятиться к двери, надеясь, что на этот раз ей удастся сбежать. Что будет дальше, она старалась особо не думать, так как будущее, которое рисовало ее воображение, было каким угодно, но не радужным. Ей оставалось всего пара шагов до спасения, как Эван «ожил». — Еще шаг, — спокойно произнес он, — и можешь попрощаться с университетом. От тона его голоса Бет бросило в дрожь. Но в этот раз все было по-другому. Она ожидала почувствовать, как внутри нее что-то обрывается, как ужас наполняет ее голову. Случись это месяц назад, она бы сползла на пол бессознательной кучкой. Но девушка устала бояться, устала от постоянного напряжения. — Ты ничего мне не сделаешь, — сказала она, продолжая двигаться к двери. — Ты столько обещаешь, и все ничего. Хватит уже, — ее рука легла на ручку. — Делай, что хочешь, Эван. Мне все равно. — Да неужели, — протянул О’Брайан, не поворачиваясь. — Тебе? Все равно? Что-то эта затянувшаяся попытка вывести меня из равновесия говорит об обратном. — Пока, О’Брайан, — сказала Бет, поворачивая ручку и открывая дверь. Она уже хотела выйти из аудитории, как услышала ехидный смешок за спиной. — Как я и думал, — произнес Эван, не обращаясь ни к кому конкретно. — Слабая, трусливая дура… И как только до третьего курса доучилась? Бет замерла в дверном проеме. Ее словно пыльным мешком по голове стукнуло. Дверь немного подумала и громко захлопнулась, пока девушка мысленно считала от десяти до единицы, пытаясь унять проснувшуюся злость на гадкого, мерзкого профессора. Попытка успехом не увенчалась. — Как. Ты. Смеешь, — произнесла, наконец, она, поворачиваясь. — Как ты смеешь! — А, таки передумала уходить? — усмехнулся Эван. — Какая ты непостоянная! — Прекрати немедленно издеваться надо мной, — Бет быстро подошла к ненавистному профессору и стукнула ладонью его по груди. — Прекрати! — А то что? — О’Брайан откровенно насмехался над ней, даже не пытаясь увернуться, когда Бет снова замахнулась. — Продолжишь эти свои миленькие развлеченьица? — Нет, — выпалила яростно Бет. — Забуду про то, что твоя тупая задница вообще существует. Переведусь в другой универ к чертовой матери! — Как интересно, — произнес профессор, ухмыляясь. — Уже второй раз за вечер ты вспоминаешь о моей заднице. Хочешь ее увидеть, только попроси, — и Эван подмигнул девушке, которая с каждой секундой становилась все злее и злее. Эмоции, за долгое время накопившиеся где-то на задворках сознания, наконец-то получили шанс выплеснуться. — Ты невыносимый, мерзкий, гадкий… — Не забудь извращенный, — подсказал Эван, с лица которого не сходила ухмылка. Будто приклеенная, она расползалась все шире и шире. — Вот именно! — горячо воскликнула Бет. Волосы, и без того похожие на взбесившийся красный одуванчик, взвивались от каждого ее движения. — Почему я, О’Брайан? Что я тебе, придурку этакому, сделала, что ты решил надо мной издеваться? — А ведь и правда не догадываешься, не так ли? — поинтересовался тихо он. Жестокая ухмылка исчезла, уступая место недоверчивому недоумению. — Нет! — Бет снова стукнула мужчину ладонями в грудь. Он даже бровью не повел. — Как я и сказал, обыкновенная дура… — произнес Эван, и не успела Бет возмутиться, как тот наклонился и, схватив ее за волосы одной рукой, а другой прижав к себе, поцеловал ее. Бет оторопела. Замерев на месте, пока О’Брайан целовал ее неподвижные губы, она пыталась осознать происходящее. Но не успела верная мысль состыковаться с разумом, как девушка обнаружила, что весьма охотно отвечает на поцелуй ненавистного профессора, а ее руки обвили его шею. «Что я делаю?» — пронеслась в голове рыжей паническая мысль. Она резко отпрянула и уставилась на О’Брайана в ужасе. — Я… того… мне надо… — забормотала она, попятившись назад. – Да, мне надо. Я… утюг забыла выключить, да. — Бет, подожди! — крикнул Эван раздосадовано, но девушка его не услышала. Она стремглав неслась к спасительному выходу, отказываясь думать о том, что только что произошло в темном зале…