Осколками.

      Прошло несколько дней. Трудных, тяжких, невыносимо долгих. Романова исправно ходила в школу, получая от окружающих разнохарактерные взгляды и даже перешептывания, выслушивала насмешки Инги и внимательно записывала конспекты почти на каждом уроке, смотря учителям буквально в рот. Всё было как обычно, вот только столько внимания она ещё никогда не получала. К счастью, Виолетта отпугивала всех «смельчаков» одним своим видом: она грозно сводила брови на переносице и выкрикивала ругательства направо и налево. Иногда ее поддерживал и Градов, что было довольно-таки странным. Этот парень, конечно, мог перекинуться с Плетневой парой ласковых слов, но чтобы в открытую подходить к Ане и начинать разговор!.. Нет, никогда.       И вот наступила пятница, последний день учебной недели. Романова нехотя поднялась в шесть утра – как обычно без будильника – и, умывшись, поспешила на кухню готовить завтрак. Отец еще крепко спал, но уже через минут пятнадцать должен был проснуться. А потому Аня живенько приготовила обыкновенный омлет, нарезала колбасы и хлеба, налила крепкий черный чай и, схватив кружку (с зеленым), убежала в свою комнату.       Когда она открыла большой шкаф с одеждой, дабы выбрать то, в чем можно было бы пойти в школу, оттуда вывалилась куча альбомных листов; они изящными птицами спланировали вниз, на пушистый ковер, некоторые затерялись под столом, на кровати или под подоконником.       - Ой! – испуганно воскликнула Аня и ринулась их собирать.       Несомненно, это были чьи-то работы. Девушка поднимала каждый с осторожностью, любовно проскальзывая по рисуекам взглядом и проводя по краю изящным указательным пальчиком. А после… после она сложила их в синюю папку и опустила на кровать, наполовину засунув под подушку, – так было надежнее. В шкафу они уже не помещались.       - Почему бы тебе не выкинуть их?       Романова вздрогнула, и блаженная улыбка спала с ее лица. Пришлось повернуться лицом к отцу, застывшему у косяка двери. Вид у него был ужасно довольный, правда, слегка помятый – вероятно, он еще не был даже в душе. Об этом, кстати, настойчиво напоминала его пижама в тонкую синюю полоску.       Аня смущенно надула губы и ответила, пожимая плечами:       - Я никогда их не выброшу.       - Барахольщица, - игриво прищурился мужчина и улыбнулся. – Спасибо за завтрак.       - Это пустяк!       Он рассмеялся. Громко, звонко, в голос, и на его щеках появились ямочки, совсем как у дочери. Вот откуда у нее такая замечательная наследственность!       - Это – не пустяк. Кто бы меня еще так кормил, как ты!       Аня грустно покачала головой и вновь уткнулась взглядом в синюю папку. Не хотелось говорить на эту тему с отцом. Он настрадался больше всех. Наверное, все же из-за этого она живо перевела тему, проглатывая воздух и спеша:       - Папа, мне дороги эти рисунки. Каждый индивидуален и интересен, по-своему красив. Как ты не понимаешь?       - Я понимаю только то, что это какие-то каракули, Нютка. Причем принадлежат они в меру чокнутому подростку!       - Ну почему же чокнутому? – стушевалась девушка, по привычке скрываясь за завесой воздушных светло-русых волос. – Очень даже нормальному…       Мужчина закатил к потолку глаза и объяснил ей свою точку зрения, точно маленькому и несмышленому ребенку, растягивая слоги и не особо торопясь:       - «Очень даже нормальный» человек не станет прикреплять свои шедевры на скамейки - или где он их там оставляет? - в ожидании чуда. К тому же, ты видела сама, что там нарисовано! Он будто карандаш первый раз в жизни в руки взял.       У Романовой, наверное, загорелись от раздражения и огромного-преогромного несогласия глаза. Хотя… нет, это была обида. Покраснели щеки, слегка надулись губы… Девушка была в какой-то мере даже оскорблена.       - Это рассказ! Он или она – художник – говорит так о своей жизни, о проблемах, о том, что его тревожит! Да и видел ты всего лишь один рисунок, как ты можешь так говорить? Мне это нравится!       - Ладно-ладно, Нют, я пошел умываться, - рассмеялся мужчина, приподнимая руки в примирительном жесте, и аккуратно прикрыл за собой дверь.       Аня покачала головой и продолжила собираться в школу. Ничего он не понимает! Это же, правда, завораживает, заставляет трепетать от восторга сердце… Она бы очень хотела встретиться с автором этих работ. Но тогда… наверное, тогда исчезнет сказка. Испарится волшебство. Стоило радоваться тому, что у нее уже было – она могла любоваться этими небольшими отрывками из истории какого-то незнакомца. Разве не прекрасно?..       В школе в этот день было почему-то странно-шумно. Романова еще около ворот заметила какую-то беготню педагогов и сильно удивилась: в этом заведении всегда ценили сдержанность эмоций, дисциплину и тишину. А тут даже Варвара Игнатьевна – самая строгая учительница по Основам Безопасности Жизнедеятельности – носилась туда-сюда на своих огромных каблуках с потрепанного вида листочком в руках, постоянно останавливая чересчур напуганных учеников и что-то спрашивая.       Когда Аня по привычке бесшумно зашла в кабинет и села на свое место, за третью парту на третьем ряду, из лабораторного помещения вышла Кларисса Вениаминовна, погруженная в чтение, – ее полноватые руки уверенно сжимали исписанный альбомный лист.       - Здравствуйте, - пролепетала девушка еле слышно и неловко кивнула.       Женщина дернулась и схватилась за сердце, ошарашенно поднимая голову и заглядывая Романовой в глаза.       - Ух, Анечка, в могилу ведь так сведешь! Я даже не слышала, что ты пришла!       Та скупо улыбнулась и начала доставать из сумки учебные принадлежности. Рука ее так и застыла с учебником физики, когда секунду спустя все та же учительница воскликнула:       - Кстати, Анечка!       Она подняла на нее взгляд, рассеянный-рассеянный, и попыталась скрыть выступивший на щеках румянец за волосами: в кабинет как раз вошел весь класс, переговариваясь и шутя.       - О, «здрасте», Кларисса Вениаминовна! Мы скучали, – хором поздоровались они и поспешили занять свои привычные места.       Несмотря на общие терки, 11 «В» был очень дружным классом. Когда было нужно, одноклассники могли собраться, сплотиться, показать какой-то хороший результат, работая вместе, забывая про унижение и какие-то сторонние обиды. Также 11 «В» безумно любил своего классного руководителя – она всегда стояла за них горой, защищала, если то требовалось, устраивала интересные мероприятия. Вот и сейчас женщина ласково-ласково улыбнулась – как обычно, уголком губ – и радостно развела руки в стороны:       - Дети мои!       Послышался громкий дружный хохот, даже Аня тихо рассмеялась в ладошку. Виолетта же, совсем недавно пристроившаяся рядом, совершенно не стеснялась безудержно хохотать и постоянно тыкать в бок почему-то смущенную подругу. Причем причина такой вот реакции 11 «В» была понятна: это была коронная фраза Клариссы Вениаминовны, некоторые ребята даже иногда пародировали ее смеха ради.       - Итак, раз уж все у нас тут собрались… даже Смехов здесь, что странно – первый урок, - ехидненько подметила учительница, мельком посмотрев на невозмутимого Марка, скучающе жующего жвачку. – Физики сегодня не будет, устроим классный час, только никому ни слова! – она пригрозила пальчиком и прищурилась. – Спешу сообщить вам, дорогие мои, что все одиннадцатые классы… Барабанная дробь! – парни с задних парт мгновенно оживились: они начали стучать по поверхностям столов внушительно-широкими ладонями и издавать непонятные заинтересованные звуки. - Отправляются в поход!       - Что? – мгновенно возмутилась Инга, оторвавшаяся от зеркальца и отложившая на секунду губную помаду в сторону.       - Купи слуховой аппарат вместо туши, - закатила глаза Виолетта и сладеньким голоском пропела (на манер самой Виноградовой), точно отстающему в развитии человеку: - Мы отправляемся в поход, зо-о-олото.       Все в классе вновь залились смехом, правда, Кларисса Вениаминовна поспешила их остановить, к удивлению, не скрывая улыбки:       - Виолетта, дорогая, не стоит обижать Ингу. И глазки свои закатывать тоже – в обыкновенном виде они так чудесны! – Анин смешок вновь утонул в ладошке, ведь Плетнева обиженно надула губы. – Лучше послушайте Градова! Давай, мальчик, громко, с чувством!       Саша шумно поднялся с места и, обведя театральным жестом кабинет и откашлявшись, воскликнул:       - Давайте все жить дружно!       Теперь уже и Кларисса Вениаминовна не смогла сдержать смеха: она оперлась одной рукой о свой стол и показательно вытерла выступившие на глазах слезы. Градов плюхнулся на место под заслуженные аплодисменты и слегка недовольные взгляды Марка и Виолетты – та, конечно, буркнула под нос ожидаемо: «Тупой Леопольд!», но все же уставилась на учительницу, вновь потребовавшую тишины и внимания.       - Если честно, сама толком ничего не поняла, но все, что успела записать, вам сообщу: делается это для общего блага – вас хотят сплотить, детки, ведь вы видитесь и вот так вот сидите последний год! Идем мы в лес, будем жить в палатках (каждому классу предоставят свою территорию), но будут и общие мероприятия, в которых – слышите меня? – мы просто обязаны участвовать и побеждать, - тут в воздухе повис хмурый ропот. – Но-но! Чтобы никаких «Мне лень!» и «Я не пойду туда, ну КлариссВениаминна!» я не слышала.       - А если мы там поранимся? Это же лес! – испуганно спросила Никонова – обыкновенная невзрачная блондинка, имеющая тучу подруг как среди класса, так и среди всей параллели.       - А вот об этом, Юленька, спасибо, что напомнила! За это отвечает классный руководитель, как нам всем пояснили на планерке. Но… все вы знаете, что руки у вашей «КлариссВениминны» до безобразия неуклюжие и кривые, в этом убедился даже Смехов, да, мальчик мой? – Марк слегка поморщился и кивнул. – Отдельное прости, дорогой, хоть это и было в шестом классе… Так вот, к чему я веду, собственно: Анечка, подойти ко мне, золотая.       Романова, до этого сидевшая ровно на своем месте, буквально подскочила в воздух от удивления. Все взгляды вновь устремились к ее хрупкой фигурке, вынудив привычно ссутулиться и спрятаться. Подальше, поглубже. Виолетта же пихнула ее локтем в бок, тихо шепнув: «Давай шевелись, размазня», и ужасно красноречиво фыркнула. Пришлось нехотя подниматься на трясущиеся и нервно дрожащие ноги и несмело «подползать» к замершей с улыбкой преподавательнице.       Кларисса Вениаминовна приобняла ее за плечи, шутливо прижав к себе, и громко спросила:       - Кто-нибудь знает, кем у нас в будущем станет Анечка?       Инга высокомерно повела плечами и хмыкнула:       - Да кому интересно, на кого будет учиться эта серая мышь…       - Иди потеряйся уже, патлатая, – раздраженно фыркнула Виолетта, бросив на нее один уничтожающий взгляд, и объявила, прерывая начинающую что-то лепетать в ответ Виноградову: - Анька будет врачом.       Былой шум, создаваемый ребятами, мгновенно стих: все были поражены этим заявлением. Девушка даже сама застыла на месте, с нескрываемым удивлением смотря на Плетневу и чувствуя, как тепло равномерно расплывается по собственным щекам и как плавно вышибает всякий воздух из легких. От лишнего и совершенно ненужного внимания. От того, что кто-то незнакомый и чужой узнал что-то новое о ней. И ведь просила же никому не говорить!       - Правильно! – разрушила тишину Кларисса Вениаминовна, хлопнув в ладоши, и сообразила на лице до безобразия умоляюще-просящее выражение, обращаясь к Романовой: - Анечка, дорогая… я… нет, мы все дружно просим тебя…       - Не дать нам умереть в походе, - закончил за нее Градов, вызывая у 11-го «В» новую порцию смеха.       Аня попыталась спрятаться за волосами и, казалось, вообще хотела уменьшиться в размерах, стать совсем незаметной, маленькой… амебой. Впрочем, таковой она в данный момент себя и ощущала – она не могла внятно ответить на просьбу, ведь в горле просто-напросто застряло обыкновенное «Хорошо!», мешая дышать и вынуждая дрожать из-за странного и уже знакомого чувства – жалости к себе.       - Ну так что? – улыбнулась учительница; в глазах ее плескалась неожиданная нежность и понимание.       Романова только кивнула и тихо выдавила:       - Да…       - Что ты там под нос бурчишь? - недовольно заметила Инга, откидываясь на спинку своего стула.       - Эй, ты еще здесь? – надменно приподняла брови Виолетта, недовольно зыркнув в ее сторону и вновь защитив подругу. - Затычка в каждой бочке, - и тут же широко усмехнулась, вставая на ноги и оттряхивая невидимые пылинки с темных потертых джинсов: – Она согласна, Кларисса Вениаминовна!       В классе вновь поднялся шум – это довольные и безумно счастливые почти взрослые молодые люди радовались тому, что прогуляют пару учебных дней (может, даже целую неделю) и никак не пострадают от своих и так неуклюжих персон и ищущих приключений, извините, задниц. Аня тихонько скользнула к своей парте, снова становясь незаметной и бесшумной невидимкой. И, наверное, все же никто не заметил, как уголок губ Марка Смехова – этакого «принца-несмеяна» – дернулся вверх в каком-то подобии улыбки, и как в глубине его синих глаз растворилась былая прохлада.

***

      Chris Daughtry – Outta My Head       Романова тихо вздохнула и подперла щеку рукой, в который раз просверливая дырку в собственном компьютере. Сегодня, а точнее уже, был обыкновенный для нее субботний вечер – в домашней обстановке, в компании себя-любимой. Она никогда не посещала всякие мероприятия такого типа, как пошлые вечеринки с выпивкой или веселые девичники, в скором времени превращающиеся в сборища, опять же, пьяной молодежи. Отец, к сожалению, все свое свободное время посвящал работе – почти всегда он разъезжал по стране с командировками. А потому выходные девушка проводила или с Виолеттой, или – что чаще всего – одна. В тишине, спокойствии и теплом одеяле.       Фильм, который еще полчаса по описанию походил на захватывающую мелодраму, однозначно разочаровал, поэтому, не скрывая расстроенных воплей, Аня выключила его и забросила в папку «Никогда не смотреть». Из-за скуки, которая охватила ее уже минут через пять, точно какой-то спазм, она зашла в социальную сеть – «Вконтакте» называется – и попробовала связаться с Плетневой, у имени которой горел значок телефона. Девушка еще вчера ночью все уши прожужжала о том, что ее «пригласил погулять в субботу один ну просто афигенный рокер, который разъезжает по городу на крутом и таком же афигенном спортивном мотоцикле». Видимо, свидание проходило очень даже хорошо, потому как Виолетта отвечала на сообщения объемно, но только спустя пятнадцать-двадцать минут. Просто бездумно, будто машинально, Романова решила залезть на страницу Градова, улыбающегося ей со своего аватара, а через него и…       Сердце затрепетало, а рука, будто ожив, сама кликнула мышкой на знакомое имя. Марк Смехов. У девушки перехватило дыхание: он поставил чертовски загадочную и притягательную фотографию. Будто живой… Его бронзовые волосы находились в обыкновенном беспорядке, таком странном, но знакомом – вроде бы и были причесаны, не топорщились, а вроде бы и не лежали. Губы были сложены в тонкую полоску, правда, уголок их – совершенно один – приподнялся вверх. Аня сглотнула и несмело подтянула взгляд к его глазам. Боже, в них можно было утонуть, к тому же, с превеликой радостью. Они манили и затягивали в глубину своим исключительным волшебством, будто бы ехидно, с легкой усмешкой, наблюдали за происходящим. У зрачков, будто бы съедая их, расплывались золотые волнистые линии, в отдалении превращаясь в еле заметные крапинки. Чудесно.       - Такой настоящий… - тихо пролепетала Аня и тут же опомнилась, разом проглатывая скопившиеся во рту слюни. Та самая шаловливая рука быстро, просто-напросто испуганно захлопнула крышку ноутбука, скрывая Марка от чьего-то дымчатого и растерянного взгляда. От Аниного взгляда. – Что я… что я только что сделала?       Тихий шепот мгновенно растворился в сумрачной тишине; его проглотил приятный полумрак девичьей комнаты. Романова прижала ладони к в миг загоревшим смущенным огнем щекам и прикрыла глаза. Хотелось провалиться сквозь землю от непонятных ощущений – в животе совершенно невыносимо, но в то же время ненавязчиво закололо. Будто бы внутри, в самой-самой глубине, прошлись мелкие и неуклюжие иголочки. Девушка тут же прислушалась к собственным ощущениям: до ужаса быстро отбивало отрывистый ритм сердце, и ритм этот отдавался даже в висках. Руки дрожали – не так, как обычно, а крупно, дергаясь. В горле будто что-то застряло, к тому же, появилось нестерпимое желание вновь открыть крышку ноутбука. Боже… Аня испуганно замерла. Нет, не может быть…       Пришлось опомниться, когда из наспех схваченного с тумбочки телефона послышался недовольный и злой выкрик:       - Твою мать, Романова! Прости за мат, конечно, но – блять! Он хотел меня поцеловать, какого черта ты звонишь в самый важный момент?! И вот он мне скупо улыбнулся и завел мотор, помахав рукой! А я стою у окна и с тобой разговариваю. Еба-а-ать! Я ведь могла в это время…       - Вио… Виолетт, - потерянно, будто бы и не слушая ругани подруги, протянула Аня. – Я поняла… поняла, что со мной творилось эти два года…       - О, уезжает! Спасибо, Анька, теперь будем вместе в тридцать лет квартиру снимать. Ты, я и твои кошки!       Романова сползла на пол и подтянула колени к груди. И, широко раскрыв глаза и уставившись в одну точку, выдала:       - Я люблю его… Люблю.       - Что за хрень ты там несешь? – возмутилась Плетнева, по шумным вздохам которой было понятно, что она снимает обувь. Причем довольно раздраженно.       - Я люблю… Марка, - тихо шепнула Аня и прикрыла рот рукой. Аккуратно, легко. И даже сама не поверила, что такое откровенное для себя высказывание она произнесла вслух.       Виолетта напряженно замолчала. Так как ничего в трубке не шуршало, было понятно, что она так и застыла на пуфике, в коридоре. Возможно, даже с ботинком со шнуровкой в левой руке.       - Что, прости? Ты сейчас серьезно, подруга?       Романова кивнула. Да, конечно, Плетнева и не увидит этого, но все же… Они настолько близки, что почувствует – это правда. Чистая, открытая. Романова не стала бы так грязно и мерзко шутить. Никогда.       Виолетта присвистнула, наконец, оправившись от шока:       - Ну ахринеть теперь, Анька! Можешь смело записывать себя в список пораженных стрелами амура и на голову влюбленных в этого заносчивого идиота девиц. Я-то думала и переживала, чего ты на него поглядываешь постоянно! Не боишься ли, не угрожает ли он тебе? А ты, оказывается, вон как. Вот же… пиздец.       - Прекрати, - тихо одернула ее девушка.       Она никогда не любила, когда подруга материлась. В такие моменты она будто теряла с ней связь – ту тонкую и едва уловимую ниточку, держащую их рядом друг с другом. В такие моменты Плетнева будто становилась совершенно… непривлекательной. В такие моменты Аня старалась закрыть ей рот. Чаще всего.       - Хорошо-хорошо, прости, больше не буду! Но это действительно… шокирует! У меня просто воздух из легких вышибает! И как оно? Давно?       Романова прислушалась к собственным ощущениям и, наверное, даже забыла, как дышать. Все верно.       - Где-то… года два.       На том конце вновь витиевато выругались, отчего она недовольно засопела в трубку:       - Виолетта!       - Прости-и, Анька, я же говорю: я в шоке! Нет, вот честно, одним своим вдохновенным «Я люблю Марка!» ты отправила меня в нокаут! Вот, конечности по квартире собираю.       Девушка тихо рассмеялась и позволила себе немного расслабиться: слегка ссутулила спину и откинулась на какие-то ящики с учебными принадлежностями. Почему-то вибрация в животе не прошла, лишь чуть-чуть усилилась, но теперь про нее, наверное, можно было даже забыть. Романова почувствовала невероятную легкость от того, что поделилась маленькой тайной с подругой. От того, что Виолетта ее поняла и не стала отговаривать, хотя и была не в восторге от Марка и его, как бы она сказала, холодно-высокомерного высочества. От того, что, наконец, она смогла распознать те новые для себя ощущения. И стало ей… чертовски, ну просто ужасно смешно. Из-за собственной глупости и неопытности.       - Слушай, Анька… - протянула Виолетта, когда расспросила Романову обо всем, о чем только было можно: об ощущениях, о чувствах, о ее мнении насчет Смехова.       - А?       - Ты же понимаешь, в какой ты сейчас, извини, жопе?       Девушка смущенно прикрыла глаза.       - Да. Наверное…