Осколками.

      Воскресное утро задалось, как ни странно, жарким для сентября: солнце светило ярко, а горячий воздух висел над городом туманной пеленой. К счастью, по улицам иногда проскальзывал будто бы играющий ветерок, охлаждая тучных и недовольных прохожих. Аня в этот день проснулась как и обычно – безобразно рано. Настроение ее было очень даже приподнятым: лицо украшала милейшего вида широкая улыбка, а глаза горели… Горели в ожидании? Очень странно. Девушка приняла теплый душ, привела себя в порядок и быстренько уничтожила собственный плотный завтрак – два бутерброда с маслом и вареньем и чашечку любимого зеленого чая. А после перевела ну просто бойкий, бегающий взгляд на часы. Улыбка дрогнула и, казалось, растянулась еще больше. Успела! Толстая угольная стрелка указывала на тонюсенькую цифру семь.       Романова в момент подскочила на стуле, будто ошпаренная, и буквально секунду спустя вылетела на улицу, конечно же, не забыв закрыть за собой железную входную дверь. Она на всех парах преодолела расстояние от дома до обыкновенного городского парка, по пути скинув сообщение о своем местонахождении отцу и Виолетте. Когда телефон пиликнул в ответ, Аня уже подошла к одним одиноким-одиноким железным качелям. Располагались они у песочницы, в которой, как ни странно, как такового песка не наблюдалась – лишь старая въевшаяся грязь да муравьи. Противные и надоедливые.       Девушка с безболезненным замиранием сердца окинула взглядом качели, провела им по блеклым металлическим цепям, отливающим бронзой, и, наконец, остановилась на спинке – деревянной, потертой, с альбомным листочком, прикрепленным к ней за уголок то ли скотчем, то ли клейкой летной.       - Здесь, - не смогла сдержать мягкой и радостной улыбки Романова и аккуратно отлепила листок от качелей.       Глаза сами собой, словно пожирая, забегали по листу и начали изучать его рисунок. Как бы сказала сама девушка, его историю. Резкие и отрывистые штрихи, нанесенные угольно-черным карандашом, создавали непонятно-злые тени, застывшие с характерными выражениями лиц; они напоминали воздушно-мрачных приведений, с такой же формой туловища – или что это было, тело? – и размашистыми полу-округлыми руками-конечностями, которые заканчивались длинными блестящими ногтями-когтями. Злые тени нависли над аккуратным (по штриховке) и плачущим… зайцем. Он, такой крошечный, серенький, сидел с морковкой у ног и смотрел прямо на Аню своими заплаканными необыкновенными дымчато-серыми глазами, в которых угадывались голубые оттенки.       Девушка поразилась такой динамике и яркому контрасту – мягкий переход от беззащитного животного к резкому – до разъяренных чудовищ. И умелой руке художника. И разносторонним (то теплым, то холодным) оттенкам. Аня, словно в каком-то чудном забвении, достала простой остро наточенный карандаш и, перевернув лист обратной стороной, написала в правом нижнем уголке легким касанием: «Осколок сто сорок пятый». И, полюбовавшись им еще чуть-чуть – примерно десять минут, – осторожно и даже с трепетом убрала его в специально приготовленный файл. Чтобы тут же вздрогнуть от громкой, но мелодичной музыки, оповещающей о чьем-то звонке.       - Да? – спросила Романова, присаживаясь на качели и отталкиваясь ногами от земли. Не резко, плавно, медленно и не спеша.       - Что на этот раз нарисовал этот шизик?       - Виолетта! – робко одернула подругу девушка и грозно нахмурила брови.       Плетнева расхохоталась, вероятно, хватаясь за живот. И тут же оправдалась, шутливо и невероятно артистично:       - Нет, мне просто интересно!       Аня недовольно-недовольно надула губы, но продолжила раскачиваться над землей. Качели издали жалобный стон, и она вновь как-то испуганно вздрогнула. А потом и еще, но уже из-за того, что Виолетта гаркнула в трубку:       - Ты что делаешь?! А ну быстро слезай с этой развалюхи, дурында, не дай Бог, она рассыплется прямо под тобой!       Аня вскочила на ноги, отряхивая короткую юбку, выбранную по случаю непредвиденной жары, и поспешила успокоить подругу:       - Я встала, встала!       - Вот и хорошо, - тон Виолетты сменился на расплывчато-тягучий, до одури теплый и греющий уши. Аня всегда поражалась тому, как быстро менялся ее голос – как подчинялся хозяйке, как подгибался под силой ее эмоций и желаний. И немножко завидовала вместе со своим, издающим звуки раненного ягненка.       - Кстати, ты уже собралась?       Вопрос этот заставил Романову слегка пошатнуться на собственный ногах; она очень удивилась и уставилась широко раскрытыми глазами прямо перед собой, будто бы Плетнева стояла совсем рядом, на том самом месте. Девушка попробовала выдавить хотя бы один внятный звук, но, к несчастью, все усилия превращались в обыкновенное бормотание. Неясное и непонятное.       - Что?! Совсем сдурела?       - Но… к чему? – осторожно поинтересовалась Аня.       Виолетта присвистнула и, девушка была уверена, развела руки в стороны в пораженном жесте:       - Подруга! Я, конечно, понимаю, влюбленность убивает все мозги, но, черт, чем ты слушала на последнем уроке? Завтра, ты понимаешь меня, завтра мы идем со всей параллелью в поход! И ты, по меньшей мере, должна собрать кучу одежды и спальный мешок.       - Но… но у меня ничего нет.       - Ох, беда-беда, - раздосадовано пропела она и покачала головой. – Который час?       Романова задумалась, и только секунду спустя до нее дошло, что, вообще-то, можно было бросить один-единственный взгляд на запястье, к которому были прикреплены часы.       - Восемь доходит.       - Отлично! Ничего-ничего, я уж тебя соберу! Жду у тебя.       - Но…       Аня не успела и слова сказать, как Виолетта сбросила вызов. К сожалению, удивленно пялиться на телефон тоже было бесполезно: черный экран с ярко выведенной датой ни о чем толковом не сообщал. Девушка глубоко вздохнула и, окинув последним, прощальным взглядом старенькие качели, отправилась домой.       Интересно, сколько она уже так исправно посещала парк в воскресенье утром, в семь часов и тридцать минут? Наверное, года два. Три все же не набралось бы, но цифра, к слову, была большая. Для Романовой. Она готова была расписывать каждую секунду, каждое мгновенье, лишь бы тратить их на полезные вещи. Иногда, конечно, стоило и отдохнуть, но… Иногда на то и есть – иногда, не правда ли?       Погода ничуть не изменилась; стояла точно такая же жара. Аня всегда любила солнце, а потому просто-напросто наслаждалась прикосновениями его ласково-беспощадных лучей. Навстречу ей шли самые разнообразные прохожие – кто с донельзя хмурым видом, со сведенными бровями к переносице, кто с фантастически довольными улыбками, со сверкающими волшебством глазами. Одно девушка могла сказать точно: она любила все живое. С их бесконечными изъянами, да даже с утопающими в ужасном вихре чувств добротой и любовью – ей нравилось это чувство жизни, нравилось ощущать на кончиках пальцев пыль. Историческую, чудную, острую пыль реальности.       Когда Романова тихой поступью поднялась на свой родной второй этаж по каменной лестнице и увидела весьма недовольную и, вероятно, скучающую подругу, та протянула, закатив к потолку глаза:       - Ну, наконец-то! Явилась! Вон, смотри, - она приподняла короткий чернильный локон, - седина!       Аня рассмеялась, покачав головой, и открыла дверь в квартиру. Все же Виолетта такая… яркая и с характером девушка! Постоянно что-нибудь да приукрашивала. Все в своей манере.       К слову, Плетнева времени не теряла: как только выпрыгнула из привычных кед – на данный момент эти были черными, с красными шнурками, – она прямиком, причем довольно уверенно направилась в сторону Аниной комнаты и уже там распахнула ее шкаф. Саму хозяйку комнаты посадила на кровать, прежде, конечно, велев достать из каких-нибудь закоулков старый отцовский походный рюкзак. Или удобную объемную сумку на крайний случай.       - Та-ак, что тут у нас… - задумчиво проворчала она под нос и, честное слово, утонула, даже потерялась во всяких аккуратно выглаженных тряпках.       Романова с нескрываемым интересом следила за ней, взглядом очерчивая полет каждой вещи, приземляющейся аккурат в раскрытый темно-синий рюкзак. А уж когда Виолетта обнаружила в самом дальнем углу богом забытую водолазку, девушка не смогла скрыть стыдливого румянца.       - Что это у нас тут? – Плетнева приподняла вещь за «плечи» и удивленно вскинула брови. Это была кроваво-красная кофточка из тонкой ткани, с глубоким П-образным вырезом и длинными рукавами. Губы ее тронула дьявольская улыбка, и она прищурилась, отчего ее глаза восточной формы приняли хитрющий вид. – Неужели, Анечка, я знаю о тебе еще не все?       - Это… не мое, - робко ответила Аня и отрицательно помотала головой.       - Врешь! – рассмеялась Виолетта, заставив ее залиться краской смущения вновь. – Откуда она?       Романова хотела провалиться сквозь землю и, желательно, уменьшиться в размерах в несколько раз. В несколько сотен раз. Не говорить же ей… черт, как сложно! Дыхание будто бы приостановилось, а язык онемел. От страха. И жалости. Ой, а еще там был стыд, да.       - Ой, да брось! Скажи мне! – заскулила подруга и умоляюще выпятила губы, правда, глаза ее все равно лукаво сверкнули. – А я взамен достану тебе спальный мешок. Ну пожа-алуйста!       - Я просто… просто так купила, - тихо пролепетала Романова, сдаваясь и пряча дергающийся, нервный взгляд. – Проходила мимо магазинов и увидела ее. Мне, наверное, никогда не хватит смелости ее надеть, но… Но она мне так понравилась, что я мгновенно – вот честное слово – открыла кошелек!       Плетнева улыбнулась уголком губ и присела рядом с ней, будто бы успокаивающе проведя рукой по спине. И сказала, отчего ее улыбка приобрела обыкновенный ехидный оттенок:       - Я бы, конечно, все равно не дала тебе ночевать на земле, но спасибо за откровенность.       Аня подарила ей укоряющий взгляд и, легко оттянув водолазку, выкинула ее обратно, в самый дальний уголок. Пусть лежит там, ждет своего звездного часа… Если таковой, конечно, все же когда-нибудь настанет, придет. Виолетта же игриво прищурилась и, достав из кармана джинсовых шорт телефон и поднявшись на ноги, набрала какой-то номер.       - Один момент, - шутливо присела она в реверансе и тут же поменялась, сделавшись слегка недовольной и, можно даже сказать, наглой: - Приветствую, идиот.       Аня удивилась: кому это она позвонила? И попыталась что-то тихо пролепетать. Ох, какое несчастье, ее жестом попросили заткнуться.       - У меня тут к тебе одно дело… Что?! – скривилась она и взмахнула рукой, начав наматывать круги по Аниной комнате. – Да плевать я хотела, что у тебя там этот Марк сидит! Я даже не обращаю внимания на твою ориентацию, дубина! Лучше послушай меня и внятно ответь на вопрос, не мямли, - у тебя, вроде, был свободный спальный мешок. Был? Ох, хорошо, значит есть! Завтра принесешь его к школе; надеюсь, твои костлявые конечности не прогнутся в обратную сторону от дополнительного веса в пять грамм?       Романова закатила глаза и откинулась на подушки. Виолетту было не изменить – как уж она могла не нагрубить так человеку! Бедный парень… Кстати, а кто это?       - Что? Что ты говоришь? Я не слышу, там какое-то писклявое жужжание. Ох, прости, это же твой голос! Что, Вилка? Ну вот что – Вилка? Я тебе говорила, что будет, если еще раз меня так назовешь, безмозглый котяра?       - Ой, так это Саша!       К сожалению, это было произнесено вслух. Или даже... выкрикнуто. Аня, мгновенно севшая в постели, запоздало прикрыла рот ладошкой и испуганно, во все глаза уставилась на подругу. Наверное, стоило научиться держать рот на замке и контролировать тон и высоту – а главное громкость – собственного голоса.       - Да, солнышко, и он передает тебе привет, - мрачно заметила Плетнева и красноречиво так задрала к потолку глаза. Ой, а потом и едва заметно улыбнулась, наверное, с нечеловеческой силой подавляя смешок: - Чудесно! Тебя приветствует еще и его ледяное высочество Смехов.       Кожа Ани мгновенно покрылась довольными и колкими мурашками, превратившись из светло-алебастровой в красную. Обыкновенно-красную. Стыдливого типа. В животе будто что-то перевернулось, а сердце пустилось в бешеный галоп.       - Все, не могу говорить, уши уже плавятся от напора твоего сказочного тембра! – неожиданно и чересчур резко воскликнула Виолетта, заметив реакцию Ани, и отключилась. Как обычно – без нормального «пока» или «до свидания», даже не слушая прощания собеседника.       Она выкинула свой телефон на кровать и плюхнулась следом за ним, только рядом с подругой, с удовольствием оттопыривая ноги и их пальцы и потягиваясь. А потом, когда скосила на Романову свой чертовски игривый взгляд, не смогла сдержаться.       - Ох, чем же это пахнет? – шутливо, по-актерски принюхалась она и, точно сильно удивившись, громко пропела: - Повсюду витает аромат лю-юбви-и-и!       Аня громко рассмеялась, ткнув ее в бок локтем, и приложила ладони к горящим щекам. Было ужасно неловко, но все же… Она почувствовала, как в груди разливается приятное тепло. Это что-то новенькое…

***

      А почти на другом конце города, в высотном доме, в просторной квартире, непонимающе-непонимающе нахмурил брови Градов и, даже подтянув телефон к уху и выключив громкую связь, пробормотал:       - Эй… Алло, Виолетта?       - Сбросила, - тихо, будто бы под нос усмехнулся Марк и откинулся на спинку компьютерного кресла, предварительно сделав на нем же небольшой круг. Он привычно сложил руки на груди и продемонстрировал величавый разлет бровей.       Саша швырнул телефон на стол, заваленный всякими тряпками, совершенно не заботясь о том, что он может и получить несколько царапин или, что хуже, сломаться. Лишь злостно закусил губу и грустно улыбнулся, взъерошив свои короткие темно-каштановые волосы.       - Ты идиот, - тут же любезно проинформировал его Смехов, правда, в его глазах проскользнули опасно-игривые бесенята. – Что ты с ней все сюсюкаешься? Она даже меня уже достала.       Градов с тихим вздохом упал на кровать и, уткнувшись лицом в пестро-воздушное одеяло, пробубнил:       - Знаю, знаю… Просто, - тут он оживился – приподнялся на локтях и нашел своим безумно тоскливым взглядом физиономию друга. Его брови мгновенно сложились домиком, а губы слегка искривились; он продолжил заплетающимся языком: - Я… ничего не могу. Мозг отключается. Она такая… черт, она классная.       - Я бы посоветовал ей поубавить гонор. И сбросить палу лишних килограмм.       - Заткнись, - беззлобно рассмеялся Саша и кивнул в сторону бедного средства связи: - Даже не ожидал, что она позвонит…       Марк закатил глаза, вновь крутанувшись на кресле, и спокойно встал на ноги, отряхнув невидимые пылинки с джинсов. После чего он медленно подошел к Саше и отвесил ему больную такую затрещину. Градов ойкнул, схватился за пострадавший затылок и поднял на него совершенно ошалелый взгляд; он готов был громко выругаться, но невозмутимый вид Смехова его слегка покоробил. А также и последующее замечание, сброшенное с губ недовольно и с примечательным упреком:       - Мог бы и сам ей давно позвонить. Что ты как девчонка? Сидишь и ноешь. Заебал.       Саша сел в кровати и смущенно ссутулился, стыдливо зарывшись взглядом в одеяло. Было очень неловко и даже… совестно.       - Нравится? – убийственно хладнокровно спросил Марк, сложив руки на груди. Естественно, вопрос относился к Виолетте, а не к довольно-таки болевым ощущениям.       Градов взъерошил волосы легким движением и вновь уткнулся лицом в одеяло.       - Да…       - Что ты мямлишь? Относись к этому проще. И сделай уже что-нибудь, кретин.       Смехов замолк и позволил себе шумно выдохнуть с чувством выполненного долга. Пусть подумает и решит, наконец, что делать нужно – действовать или отходить в сторонку, уступая место ненавязчивым, но уже появляющимся кавалерам.       Через минут пять, окутанных в мирную тишину и спокойствие, Градов неожиданно приподнялся; оперся локтями на одеяло и ехидно-ехидно уставился на друга:       - Кста-ати, - тон Саши приобрел привычные веселые нотки, - мне показалось, или ты действительно вздрогнул, когда услышал Анькин голос?       Марк ничего не ответил, лишь сжал зубы и, смерив его своим фирменным взглядом, отвесил новую оплеуху. Градов громко выругался и возмущенно вытянулся. Правда, Смехов, сообразив на лице недовольный разлет бровей, вышел из комнаты, вероятно, направившись на кухню.       - Сделай и мне бутерброд! – хохотнув, бросил ему вдогонку Саша и покачал головой.       Да, этот парень не меняется...

***

      В понедельник, ровно в восемь тринадцать, Аня Романова подошла к собственной школе, освещаемой тусклым утренним солнцем. Времени до сбора оставалось чуть меньше часа, одноклассников видно не было, но девушка, как и обычно, не смогла томиться в каком-то зловещем ожидании дома, пришла пораньше. Одета она была в легкую обтягивающую футболку, серую ветровку и старенькие голубые джинсы. С ее плеча свисал довольно-таки объемный синий рюкзак, целиком и полностью забитый вещами, светло-русые волосы, сегодня красиво отливающие золотом, были распущены, а из-под зауженной штанины выглядывали обычные кроссовки.       Погода была отличная – ни дать ни взять этот странный поход удастся. Правда, ветерок был слегка омерзительным – прохладным и надоедливым, – но ничего, его присутствие можно было бы и потерпеть. Аня поежилась, когда случайно вспомнила один случай: однажды она забыла ключи дома, отец уехал, к тому же, начался ливень. Она стояла под окнами дома полчаса и мерзла, ожидая, пока сонная Виолетта притащит свою упрямую задницу к ее подъезду.       Романова вздрогнула, когда на нее налетела сама Плетнева, громко и чересчур бодро выкрикнув в ухо:       - Доброе утро-о!       Пришлось улыбнуться и кивнуть, совершенно проигнорировав возрастающее внутри возмущение. Это же Виолетта, и такое поведение для нее совершенно нормально! К тому же, Аня уже к этому привыкла. Ну, почти.       - Давно здесь? – заинтересованно спросила девушка, поправляя неуклюжую косичку.       - Пришла к восьми, – округлила время Аня и рассмеялась, когда лицо подруги заметно вытянулось, а красивые глаза расширились, взлетев чуть ли не на лоб.       Виолетта присвистнула, покачав головой:       - Ну ты даешь! Я бы на твоем месте спала до этого времени (что, в принципе, и делала). Вообще, я тебе постоянно удивляюсь – как так можно? Вскакивать утром, часов в шесть, когда до занятий еще около трех часов! Ты же не красишься, да даже голову не моешь!       Романова снова улыбнулась и попыталась смущенно прикрыться за волосами; это услышали и только что подошедшие, тихо переговаривающиеся Марк и Саша. На губах последнего тут же расцвела привычная улыбка, и он громко поздоровался. Марк просто окинул их внимательным, совершенно незаинтересованным взглядом и сложил руки на груди, повернув (а скорее отвернув от них) голову в другую сторону, к школе.       Виолетта тихо фыркнула и сразу же уверенно осведомилась:       - Ты мешок притащил?       Градов удивленно вскинул брови.       - Какой еще мешок?       - Спальный, ну. Не тупи.       - А-а, – рассмеялся Саша и, взъерошив короткий темно-каштановый ежик волос, похлопал по большущему походному рюкзаку за спиной. – Все здесь.       Виолетта довольно усмехнулась и кивнула на притихшую Романову:       - Это ей.       - Спасибо, – тихо пролепетала Аня и чуть ли не принялась кланяться. Благо, Плетнева ее остановила, цепко ухватив под локоть и буркнув ей что-то на ухо. Саша же лишь просиял: в его глазах проскользнула нотка нежности и добра, а улыбка превратилась в очень уж широкую.       - Смотри не порви рот, – с едкой ноткой обратилась к ему Плетнева и рассмеялась, заметив, как помрачнел Градов, и как он недовольно-недовольно свел на переносице брови.       Благо, их буквально секунду спустя отвлекли, а то продолжили бы спорить, и дело дошло бы до драки.       - Ух, Романова, а у тебя, оказывается, хорошая фигурка! Горячо-о!       Это крикнул какой-то парень – Антон, кажется, – стоящий позади, в кучке знакомых и друзей, вызвав одобрительные вопли и улюлюканье мужской половины класса. Аня смущенно закуталась в собственную ветровку, предварительно ее застегнув, и потупила взгляд, уткнувшись им в землю. Но, к ее большущему сожалению, обтягивающие джинсы все же ярко демонстрировали довольно-таки аппетитную попу и стройные прямые ножки.       Виолетта посмотрела на Антона, как на мерзкую-мерзкую гусеницу, и произнесла, сложив руки на груди и надменно приподняв подбородок:       - Закатай губу и не раскатывай, чудовище, и даже не смотри в сторону ее нежного и невинного величества.       Она быстренько осмотрела весь двор – или что это? – школы и сильно удивилась. Почти все парни буквально посворачивали шеи, с интересом (причем явным) оценивая Аню и ее внешний вид. Даже Саша – да что там Саша – Марк! – не смог устоять и мазнул быстрым взглядом по хрупкой фигурке Романовой.       «Это у них в природе… – мрачно подумала Виолетта. – Отсутствие всякого рода мозгов».       - Что уставился? На вот, – она кинула в Градова своим рюкзаком и раздраженно закатила глаза, отбирая сумку у подруги. Вяло сопротивляющейся, но все же стыдливо морщащейся и возмущенной. На ошарашенную физиономию, возникшую на лице не менее удивленного парня, ответила: – Понесешь мой. А я Анькин.       - Ты слишком борзая, – невозмутимо сказал Марк, не удержавшись. До этого он всего лишь наблюдал со стороны и справедливо решил, что, вообще-то, влюбленный друг отказать не сможет. Стоило замолвить за него хотя бы одно словечко. Ну, тут, конечно, не получилось – их было целых три.       - Иначе не выжить в нашем бренном мире, – Виолетта с безумным актерским талантом сложила брови домиком и мнимо грустно вздохнула, разведя руки в стороны; секунду спустя она, конечно, усмехнулась, покачав головой, и вернула свое внимание Ане.