Три желания

Будильник Иван все-таки навел. Нет, не в приступе рабочего рвения, а скорее, по въевшейся глубоко в душу привычке. А может, для того, чтоб напомнить себе, что жизнь – обычная, рабочая, уютная в своей повседневности, - продолжается, несмотря на блондинистых выходцев с того света. Кстати, о выходцах… Брагинский нашарил тапочки, зевая, раздвинул шторы, и отправился на кухню проведать свою вчерашнюю находку. Ангелок спал на раскладушке, завернувшись в одеяло почти с головой. Из плотного комка торчали только ноги – босые, бледные, упакованные в задравшиеся почти до колен старенькие треники. Совсем не романтично, и ни капельки ни одухотворенно. Иван хмыкнул, тихонько протискиваясь к газовой плите. В таком виде паренек меньше всего походил на представителя потустороннего крылатого племени. Где монументальность, величественность? Разве ангелы спят вот так, на боку, свернувшись калачиком и дергая стопой, словно котенок хвостиком? Стоп. А ангелы вообще спят? Иван хлебнул из чашки свежезаваренный кофе и всерьез задумался. Комок одеял тем временем зашевелился, являя миру спутанную белобрысую шевелюру. Ангелок, трогательно протирая заспанные глаза, принял сидячее положение. - Доброе утро, - зевнул он, заметив Ивана. - И тебе доброе, - усмехнулся тот. – Кофе будешь? - Ага… Спасибо. – Мальчишка еще раз зевнул, попутно выпутываясь из раскладушки. Согнувшись, поправил штаны. Иван поставил турку на газ, включил по старой холостяцкой привычке телевизор и поднял жалюзи на окне. - Раз уж ты проснулся, то давай продолжим с того, на чем вчера закончили, ладно? – спросил он. Ангелок, успевший нацепить очки и уютно устроиться за кухонным столом, насторожился. - А что продолжать-то? Я же вроде все уже объяснил. - Не все. Имени твоего, к примеру, я так и не услышал. - И сейчас не услышишь, - пожал плечами парнишка. – У меня его нет. Имена – это ваше, человеческое понятие. Иван помолчал, оценивая информацию. - Даже так?.. А если что-то у кого-то спросить или попросить надо? Да даже начальник ваш. Он что, когда приказы дает, всех «эй, ты» называет? - Начальники и приказы – это тоже не про нас. – Ангелок улыбнулся. – Нам никто не указывает, никто не спрашивает. Мы просто делаем свою работу, потому что по-другому нельзя. Как пластинка играет только то, что на ней записано. – Он посмотрел поверх очков посерьезневшими глазами. - Для нас не существует понятия «свободная воля», человек. А значит, имена не нужны. Почему-то Ивана покоробило то, как мальчишка к нему обратился. Тот словно провел черту, отделяя и возвышая себя. Мол, глупые ты вопросы задаешь, да только что с тебя взять, человечишка. Вся ваша порода такая, «свободная». В ответ на подобные намеки, конечно, стоило бы вскинуть голову и допить кофе в гордом молчании, но Брагинский особо обидчивым не был, а узнать хотелось много, так что он продолжил расспросы. - А имена архангелов? Гавриил, Михаил, и прочие -илы? Они откуда взялись? - От вас. Вы же ярые индивидуалисты, штамповок не терпите. Вот и назвали. Иван снял с огня турку, налил гостю кофе. - Ладно, допустим, - сказал он. – Но сейчас ты не у себя дома, и мне надо как-то к тебе обращаться. - Ну так дай мне имя, в чем проблема-то? – нахмурил светлые брови паренек. - В смысле… А что, можно? - Я бы не просил, если б было нельзя. Брагинский задумчиво поглядел на свои тапочки. А когда поднял голову, в его взгляде поселилось озорное веселье. - Значит, имя? - Угу. - Любое, какое захочу? - Ну да. - И ты будешь на него откликаться? - Конечно. - Хорошо… - Иван понял, что сейчас точно рассчитается за «человека». – Тогда Акакий. - Что? - Имя твое, говорю, Акакий. Устраивает? - О… я… Да, конечно! – Ангелок попытался сказать это спокойно и как бы между прочим, но через маску равнодушия явственно пробилась искренняя радость. И Иван вдруг понял, что пряталось за пафосным высказыванием про людей и их свободную волю. Голубоглазый мальчишка, агент какого-то там дивизиона, завидовал ему, человеку Ивану Ярославовичу Брагинскому. Потому что тоже хотел быть индивидуалистом и иметь имя. Очень хотел. - Акакий… - тихо промурлыкал в кружку с кофе ангелок. Он старался оставаться серьезным, но губы помимо воли растягивались в счастливейшую идиотскую улыбку. Совесть Брагинского угрожающе вскинула метафорическую бензопилу. Иван страдальчески поморщился. - Нет, не быть тебе Акакием, - протянул он. - То есть как не быть? – встрепенулся паренек. – В смысле? Ты же сам меня так назвал! Это ведь мое… имя… В голубых глазах застыла боль и обида на весь мир. - Не твое, я передумал, - отрезал Иван. – Акакии сейчас не в моде. Буде-е-ешь… Андреем, вот. Простенько и со вкусом. - А мне не надо простенько и со вкусом, - буркнул мальчишка, низко опустив голову. – Андреев в твоей стране много. Позовешь меня на улице, и десять человек обернутся. Иван вздохнул. - Грехи мои тяжкие. Угораздило же вызваться крестной поработать. - А может, все-таки… - Слушай, я ведь уже сказал, Акакием ты не будешь. Воспрянувший было ангелок, снова повесил голову, а Брагинский задумчиво посмотрел вдаль в поисках вдохновения. Взгляд невольно зацепился за рекламу Хичкоковских* «Птиц», транслирующуюся по телевизору в рамках кампании «Шедевры кинематографа». - О! – Иван почти физически ощутил, как загорелась над его головой символизирующая идею лампочка. – Альфред. В меру дурацкое и довольно экзотическое имя. - Но… - Никаких «но». Вердикт окончателен - обжалованию не подлежит. И вообще, сам же говорил, что тебя любой вариант устроит. Мальчишка, вздохнув, сдался. - Альфред так Альфред. – И тихонько пробормотал в сторону: - Но Акакий все равно лучше. * * * Беседа в кухне так ни к чему существенному и не привела. В конце концов, обретший имя ангел отправился обживать квартиру, а Иван ушел на работу. Уже в дороге ему вдруг подумалось, что оставлять дома незнакомого парня одного – не самый умный поступок. Ваня эту мысль хорошенько покатал в голове, а потом выбросил за ненадобностью. Глупо – не глупо… Смысл париться, если другого выхода все равно нет? У него и кроме этого проблем хватает. - Вань, ты уже есть? – перехватила Брагинского возле входа Лиза, в быту Елизавета Хедервари, уроженка Венгрии, десять лет назад эмигрировавшая в Россию и ныне являющаяся секретарем начальника отдела. – Тебя шеф просил зайти к нему перед работой. Иван кивнул и, даже не сняв пальто, пошел в нужный кабинет – все неприятное надо делать сразу. - Ты не передумал? – сходу спросил Гил, он же Гилберт Байльшмидт, непосредственный Ванин начальник, переведенный в свое время из немецкого филиала. Заявление об уходе, еще вчера написанное Иваном, лежало у него на столе. - Нет. Гилберт шумно вздохнул. С силой потер лицо ладонями и откинулся на спинку кресла. - Слушай, Вань… - Не передумал, – слова растекались во рту неприятной горечью. – С меня хватит, Гил. Серьезно. - Хватит, да?.. - Гилберт попробовал усмехнуться, но получилась некрасивая гримаса, и Иван подумал – понадеялся – что, может быть, и ему сейчас точно так же горько. Они встретились шесть лет назад – вчерашний выпускник Иван Брагинский и Гилберт Байльшмидт, жутко важный босс с грубым немецким акцентом и насмешливыми красными глазами. Четырехлетняя разница в возрасте казалась пропастью, а карьерные отличия – непреодолимой стеной. У них ушел год, чтобы понять, насколько они похожи, и еще полгода – чтобы осознать, что быть вместе значительно интересней, чем поодиночке. С тех пор Иван привык все делить надвое: работу, отдых, квартиру – и его, и Гила, – торопливый завтрак с обязательным кофе, постель… Они совсем не подходили друг другу но оба плевали на это с высокой вышки, потому что у них был свой, ни от кого не зависимый мир. Приватная вселенная циничного романтика Ивана Брагинского и насмешливого эгоиста Гилберта Байльшмидта. Двусмысленные взгляды, обязательные «нечаянные» касания, торопливые, отчаянные поцелуи, пока никто не видит… Сказка длилась долго. И обидно быстро закончилась, когда Лиз привела на корпоратив своего ухажера. Родерих Эдельштайн, австрияк, высококлассный пианист, обладал смазливым личиком, утонченной фигурой и тонкими руками аристократа. Гилберт не сводил с него взгляда весь вечер. А Иван впервые за четыре года провел в одиночку ночь. Сон уступил место кошмару, личная вселенная разбилась. Гилберт то пропадал, то возвращался, обнимая, жадно целуя, что-то доказывая. Клялся, что любит, что черт попутал, и больше не повторится. Иван верил, прощал, а тот уходил – снова и снова. Замкнутый круг разрушился, когда Брагинский застал у Гила в кабинете Родериха. Эдельштайн невозмутимо застегивал пуговицы на рубашке, а отскочивший от него Байльшмидт одергивал пиджак. И в его взгляде светилось вожделение дорвавшегося до дозы наркомана. Иван спокойно выслушал оправдания, понимающе покивал головой и попросил отдать ключи от его квартиры. На следующий день он написал заявление об уходе. Сейчас, стоя перед начальником, Брагинский отстраненно думал – а почему, собственно, ангелок сказал, что у него нет никаких желаний? Есть желания, точно есть, он же так отчаянно хочет, чтобы Лиз никогда не приводила своего парня к ним на вечеринку. И чтобы Гил всегда был рядом – родной, нагло скалящийся, ругающийся малопонятными немецкими словами. Ведь хочет же, правда? Или нет? - Свой контракт ты знаешь, - говорил тем временем Байльшмидт. – С момента подачи заявления еще две недели надо отработать. Дальше волен идти на все четыре стороны, удерживать не стану. Он немного помолчал, а потом, рывком поднявшись с места, обошел разделяющий их с Брагинским стол. Иван двумя шагами отступил к двери. - Я ведь люблю тебя, Ваня, - в глазах Гилберта плескалась усталая боль. – Ты даже не представляешь насколько сильно. А Родерих… Это как проклятие, он сидит в моей голове, а я понятия не имею, почему, твою мать, так его хочу. Я знаю, что это ненормально, но… черт, Вань, мне без него теперь никак. - А от меня ты что хочешь? - Я… - Гилберт дотронулся до его руки. Легко, неуверенно: прикосновение даже не почувствовалось сквозь рукава пальто и костюма. – Останься, хорошо? Ты не отвечай мне сейчас, не надо. Подумай, у тебя же есть еще две недели, и… Не оставляй меня, пожалуйста. Я ведь правда тебя люблю. Иван молча развернулся и вышел. Глупый, бессмысленный разговор. Он уже решил, что уйдет – значит, уйдет, и точка. Погода за окном – серая, слякотная, - сейчас казалась продолжением души.