Я заживо сгораю в... Раю?

Ненавидеть легче, чем любить, Как и по себе других судить. Обижаться легче, чем прощать, Миловать трудней, чем обижать… Арина Забавина. Что проще?

      Минато сидел в кабинете Хокаге и медленно просматривал скопившиеся за день документы, что сложенные стопками на столе закрывали собой практически весь обзор.       Жизнь этого мужчины нельзя было назвать простой. С раннего детства на него возлагали слишком большие надежды. Вся его юность прошла в постоянных тренировках и попытках доказать что-то остальным. Лишь Кушина была тем единственным лучиком, осветившим его жизнь. Она всегда была рядом с ним, поддерживала в трудные минуты, помогала справиться с горем и неудачами.       Когда он стал АНБУ, она незримой тенью последовала за ним. И на войне. Этот лист биографии Минато не единожды пытался выдернуть из потрепанной книги своей жизни, но даже так, он не смог забыть. Нет, все столь глубоко осело в памяти, что казалось даже забвение не рассеет горькие воспоминания.       На войне Минато потерял слишком много: Учиху Обито, озорного мальчишку, мечтавшего стать сильнейшим Хокаге, победить Какаши и жениться на Рин. Нохара Рин. Четвертый просто не успел, и её убили. «На благо деревни», — как высокомерно сказано.       Тогда, на войне, Четвертый Хокаге потерял не только Обито и Рин, но и Какаши. Нет, тот остался жив, но на его и так изрезанной душе, появился еще один рубец. Он изменился навсегда. Того правильного и пунктуального мальчика больше не осталось. Он умер вместе со своими первыми друзьями.       Минато тяжело вздохнул. Он потерял слишком много. Своих учеников — на войне, жену — четыре года назад, когда на Коноху напал неизвестный ниндзя в маске и выпустил на свободу Кьюби. Тогда его любимая жена родила для мужчины новый смысл жизни — Наруто, маленький комочек светловолосого счастья.       Джинчурики не выживают после изъятия биджу, но она смогла, ненадолго, но смогла. Тогда, ровно четыре года назад, десятого октября, Кушина, пока Минато отвлекал на себя Мадару, решила использовать Фуиндзюцу: Шики Фуджин, чтобы избавиться от темной части чакры Кьюби, а оставшуюся запечатать в Наруто. Тогда она сделала то, что он не смог.       Сейчас, спустя столько времени после ее смерти, мужчина каждый день укреплялся в мысли, что из него вышел ужасный отец. Он, вместо того, чтобы защищать сына от всех бед на свете, наоборот, возненавидел Наруто всеми фибрами своей души. Это он виноват в смерти единственного лучика в его жизни.       Четвертый Хокаге не раз пытался пересилить себя и простить Наруто. Но не мог. Не мог, и вряд ли когда-нибудь сможет.       И как бы в насмешку судьба дала ребенку ЕЁ внешность. Те же прекрасные алые, словно кровь, волосы, которые Наруто будто бы назло отцу не отрезает, и с каждым днем они становятся все длиннее, делая его сходство с матерью все сильней. Те же мягкие черты лица. И та же солнечная улыбка, способная своим светом пробраться в самые темные и потаенные уголки омраченной души.       От Минато ребенку достались небесно-голубые глаза, которые будто видели саму суть человека, вытаскивая наружу все спрятанные страхи и монстров, очерняющих естество.       Единственное, что отличало Наруто Узумаки от родителей — это три полоски на каждой щечке, которые напоминали всем, КТО запечатан внутри этого мальчика. Хотя, ребенком Наруто уже давно никто не считал. Демон, монстр, урод, убийца — вот какие обращения использовали в адрес паренька.       Четвертый еще раз тяжело вздохнул и подошел к окну, разглядывая Коноху, утопающую в свете заходящего солнца. Намикадзе всматривался в алеющую даль, но, видимо, не увидел того, что хотел и вернулся обратно к столу, заваленному бумажными горами.

***

POV Наруто       Боль. Холод. Тьма. Одиночество. Страх. Эти понятия преследуют меня на протяжении всей моей жизни.       Я никогда не знал, что значит семья. Да что там семья, я никогда не ощущал простого человеческого тепла. Если бы кто-нибудь, хоть раз сказал мне доброе слово, позволил на мгновение ощутить доброту человеческого сердца, этого бы хватило на дальнейшую борьбу за жизнь... за существование. Но всем было на меня плевать.       И сейчас, лежа в луже собственной крови, я понимаю, что это конец. Сил бороться больше нет. Нет желания жить, нет смысла, ради чего можно было бы жить. Пусть даже всеми ненавидимый и презираемый, но если был бы тот, ради кого захотелось бы подниматься раз за разом, не обращая внимания на постоянные тычки, пинки и взгляды полные безразличия или отвращения.       По щекам покатились непрошеные злые слезы боли, одиночества и отвращения к самому себе за слабость, за бессилие. Медленно, но верно, я начал погружаться во тьму, в которой собирался провести все оставшееся время.       Но почему-то я попал не на смертный суд, а в канализацию. По просторному сырому помещению разнесся мой нервный гулкий смешок, похоже и умереть мне спокойно не дадут. Повсюду были трубы, с которых срывались холодные капли, стекая, они падали и разбивались о водную гладь, доходившую мне по щиколотку.       Холодно, мокро и темно. А еще жутко страшно. Страшно здесь находиться. Жизнь шиноби заставляет быстро взрослеть, но как бы далеко я не прятал собственные страхи, они всегда поднимались на поверхность с новыми силами оглушая меня.       Зажмурив глаза, привыкая к тусклому красноватому свету, я двинулся вперед. Смотря под ноги и опираясь на гладкие скользкие стены я следовал на зов раздающийся в моей голове, требующий не останавливаться и идти к нему.       И я шел. Медленно и без оглядки. Я не боялся, ведь этот голос обещал безопасность и защиту. Хотя зачем она мне после смерти.       Неспешно двигаясь по длинному извилистому коридору, я остановился только когда оказался в большом, просторном зале. В центре находилась огромная золотая решетка с какой-то исписанной бумажкой, прикрепленной к воротам.       Внутри клетки появились красные, глаза с вертикальными зрачками, горевшие нескончаемой ненавистью.       — Кто вы? — я боязливо приблизился к клетке, вздрагивая едва ли не каждую секунду.       — Невежественное существо, — презрительно фыркнуло нечто из-за прутьев, заставляя меня покрыться мурашками. — Кьюби но Йоко, Девятихвостый Демон Лис, слышал о таком, мелкая букашка? — пророкотал громоподобный голос.       — Да, — дрожащим, совсем не слушающемся меня голосом ответил я,— вы напали на Коноху четыре года назад. Вас победил Четвертый Хокаге-сама.       — ЧЕТВЕРТЫЙ?! Этот трус бежал от меня. Жалкое ничтожество. Тем, кто запечатал меня в тебе была Кушина, и никто иной.       — Во мне? Значит, я джинчурики? Вот почему меня все ненавидят, — я опустился на залитый водой пол и начал тихо всхлипывать, чувствуя что через несколько минут всхлипы перерастут в полноценную истерику.       — Да ты, я смотрю, настолько жалок, что даже не можешь не реветь, — голос лиса был пропитан презрением ко мне.       — Из-звините, Кьюби-сама. Простите, из-за меня вы тут сидите. Вы заперты и одиноки, извините, — не знаю почему, но мне стало жалко этого Демона. Он также одинок, у него нет никого, и все его ненавидят. Как и меня. А ведь он не виноват, что его запечатали в меня.       — Эй, ты чего, мелкий, ты случаем головой сегодня не бился?       — Я вас выпущу! — сказал твердым голосом. — Все равно я уже почти мертв. У меня нет желания жить. Только, пожалуйста, не разрушайте деревню.       Я подскочил на ноги и рванул к прутьям, за которыми был заперт Лис. Подпрыгнув и схватившись пальцами за кончик печати, потянул ее на себя.       — Эй, малец, прекрати сейчас же. Ты же умрешь! — кричал Кьюби, но я его не слушал, лишь еще сильнее тянул бумагу. Та, с явной неохотой отрывалась от клетки, буквально через несколько секунд слетев с прутьев и не долетев до мокрого пола, сгорела в огне.       И тут началось нечто странное. Огненный поток чакры вырвался из клетки, заставляя двери распахнуться, чуть не срывая их с петель. Огненная чакра приблизилась ко мне и начала ЛАСТИТЬСЯ, словно котенок, что выбежал встречать любимого хозяина.       Я с недоумением смотрел на демоническую чакру, не понимая, что здесь происходит. Подняв удивленные взор, чтобы спросить у Лиса: «А что случилось?», вместо ответа я увидел еще более удивленные алые глаза.       — Невероятно! Значит, ты его потомок.       — Кого? — не понял я. Я ведь даже не знаю, кто мои родители, что уж говорить о том, чей я потомок.       — Глупая твоя голова. Рикудо, кого же еще! — я еще интенсивнее захлопал глазами. Этого просто не может быть! Какой из меня ЕГО потомок? Вот именно — никакой.       — Кьюби-сама, может, вы ошиблись, ну какой из меня его потомок, — решил озвучить свои мысли. — У меня даже родителей нет.       — А родители тут при чем? Тем более, у всех людей есть родители, и ты не исключение. И я никогда не ошибаюсь! - рычал биджу, смотря в удивленные голубые глаза мальчика. — И запомни еще кое-что: чакру хвостатых мог приручить только один человек, и этим человеком был Рикудо Сеннин. Да, есть еще и Учиха, но они подчиняют НЕ ЧАКРУ, а РАЗУМ. Ясно?       — Угу. Но я уже умер, — вот надо было умереть, чтобы понять, что ты потомок такого великого человека, первого шиноби, героя, Рикудо Санина.       — Кто тебе такую глупость сказал?       — Но меня же избили в переулке, и я чувствовал, как умираю.       — Не волнуйся, жив ты еще. Если бы ты умер, то тебя бы сейчас тут не было. Так, топай отсюда, не хватало еще, чтоб простудился. Потому иди, нечего валяться на холодной земле, — меня словно вытолкнули из внутреннего мира.       Очнулся я все в том же глухом переулке, все так же лежащим на земле в луже собственной крови. От мысли, что тот разговор с Кьюби-сама мне скорее всего приснился, на глаза навернулись слезы.       « - А ну, прекрати сырость разводить, ты мужчина, будущий шиноби, а они не плачут!» — раздался в моей голове рычащий голос, который несомненно принадлежал Девятихвостому Лису.       — Кьюби-сама! — счастливо крикнул я.       « - Ты чего, совсем сдурел?! Хочешь, чтоб тебя сейчас повязал отряд АНБУ во главе с Хокаге?» — рассержено произнес Лис.       «Извините, Кьюби-сама», — сказал я про себя.       «Ох, неугомонный ребенок, весь в мать».       «В маму?»       « - Да, ты очень похож на свою маму, кстати, она была моим предыдущим джинчурики, а также женой того труса, Четвертого».       «Кьюб...» — не успел я закончить, как меня перебил голос Демона.       « - Хватит меня так называть, первые несколько минут такое обращение, конечно, льстит, но потом начинает откровенно надоедать, поэтому зови меня Курама. Кстати, не стой столбом, домой иди, холодно на улице». — я и пошел в направлении своего небольшого домика, расположенного на окраине деревни.       «Эм, Курама-са... Курама, расскажи мне, пожалуйста, о родителях».       « - С чего же начать... наверное с самого начала...» — и Курама стал мне рассказывать о разном: о том, кто мои родители, об их жизни, детстве, юношестве, об их проблемах, любви и ненависти.       Больше всего Лис рассказывал о маме, так как она была его джинчурики он знал о ней практически все. Сначала Курама рассказывал о том, что я, как и мама, принадлежу клану Узумаки, которые являются потомками Хагоромо Ооцуцуки, наравне с теми же Учиха и Сенджу. Если Учиха от Рикудо достался шаринган, а Сенджу духовная и физическая сила, то у Узумаки — глаза Рикудо, риннеган, и способность управлять чакрой хвостатых. Но, если у Учиха и Сенджу способности проявлялись у всех членов клана, несмотря на пол, возраст и степени родства. То у Узумаки все было куда сложнее, ведь сила глаз проявлялась, лишь у чрезвычайно малой части детей, исключительно мальчиков.       По словам Лиса у меня тоже должен будет пробудиться риннеган, ведь я способен приручать чакру хвостатых, значит, и сила глаз скоро проявится. А дальше он рассказывал об уничтожении деревни Водоворота после которого мало кто выжил.       Кушина прибыла из Водоворота за год до разрушения деревни, для того что бы стать новым джинчурики. В семь она поступила в Академию шиноби, и именно там познакомилась с моим отцом, будущим Четвертым Хокаге.       По словам Курамы, у моей мамы был жутко взрывной характер, а из-за цвета волос ее часто называли «помидоркой». Естественно, надолго эти смертники больничную палату не покидали. Кушина старалась как можно быстрее отправить обидчиков обратно.       А как-то раз её похитили шиноби другой деревни, чтобы захватить одного из последних представителей некогда великого клана Узумаки, ведь помимо наследия Рикудо, члены этого клана были известны своими большими запасами чакры и мастерством фуиндзюцу.       Больше ни один шиноби не был способен повторить то, что могли Узумаки, многим просто не хватало сил. Также, некоторые представители этого клана были очень хорошими сенсорами, способными чувствовать чакру на огромном расстоянии.       Вот шиноби тумана и захотели себе такой экземпляр в деревню. Да и помимо всех плюсов крови этого клана, Кушина была джинчурики, мощью деревни. И именно тогда мой отец спас маму, отправившись на ее поиски по следам алых волос, что она оставляла за собой.       Дальше Лис рассказывал как они были рады, узнав, что у них скоро будет ребенок. И на этом моменте рассказа я не выдержал и спросил: «Почему же, если он был так рад моему рождению, то совсем не оберегал меня, даже не сказал, о том что он мой отец?». Тогда Курама рассказал мне и о своей судьбе, плавно переходя к событиям роковой ночи моего рождения.       В ту ночь, ровно четыре года назад, печать, в результате родов, сильно ослабла. И человек в оранжевой маске, с этими ненавистными Лису глазами, вырвал из тела Кушины Девятихвостого, и натравил его на деревню. Тогда мама, находящаяся одной ногой на пороге чертог Шинигами, запечатала половину Кьюби во мне. А отец... отец стал винить во всем меня, считая, что именно я причина смерти его любимой жены.       Мне стало горько. Было жалко и себя, и Кураму, и маму с папой. Я действительно не понимал, за что нам столько бед? Помня о том что ниндзя не плачут, я еще раз беззвучно всхлипнул.       Я не винил своего отца. В каком-то смысле даже понимая его, ведь ему было действительно плохо. Насколько я понял из слов Лиса, мама для папы была единственным светом, пробивающимся сквозь грозовые тучи. Потеряв ее, ему нужен был кто-то, кого можно было считать виноватым в этой утрате. И этим "кем-то" стал я — «девятихвостый в обличье ребенка». Наверное, в тот день Минато похоронил вместе с любимой женой и, по его мнению, не рожденного сына.       Так, за размышлениями я добрел до своего домика на окраине деревни. Скинув обувь в прихожей, шатающейся походкой пошел в свою комнатку, чтобы завалиться спать беспокойным, но крепким сном.