Я больше сюда никогда не вернусь

Дверь за следователем захлопнулась, и в комнате повисла тишина. В другой ситуации Брагин, наверное, пошутил бы, что тишина не просто повисла, но и повесилась, но сейчас ему было не до того: Марина стояла у стола каменным изваянием, не мигая, глядя на закрытую дверь. - Марин… Она отреагировала не сразу. Потом вздрогнула, но не села обратно в кресло, как он предполагал, а подошла к окну, минуя его и продолжая молчать. - Марина… Ты хотела…? - Не знаю… да, наверное, да… - Хорошо, - он знал её слишком хорошо, чтобы начать этот разговор сейчас, но, видимо, не настолько хорошо, чтобы предположить, что Нарочинская может думать об этом. Он сам не знал, что он чувствует по этому поводу, чувствует ли он вообще хоть что-то сейчас, но у него еще будет время в этом разобраться – ему очень хотелось в это верить. Домой они ехали вместе в полной тишине, не зная, как начать или продолжить тот разговор, который неумолимо висел в воздухе с той самой сцены в кабинете. Марина не знала, как начать, как объяснить сидящему за рулем мужчине, что твориться в её голове, почему она хочет взять ребенка, которого знает чуть больше двух суток. Она сама не знала ответов на все вопросы, а Брагин их заслуживал за все то, что он прошел из-за неё: за её подозрения и ошибочную болезнь, за её прошлые и будущие истерики, которые он молчаливо терпел. Нарочинская не знала, любовь это или что-то другое, но спрашивать не хотелось. Брагину же, наоборот, очень хотелось знать, что творится в голове его суженной, каким ветром ей надуло такого рода мысли и что за очередной каприз поджидает его за поворотом, но многократное наступание на грабли женских секретов научило его не торопить события, позволить ей самой решить, что и когда ему сказать, даже если это «потом» может значить для него далеко не радостные новости, Брагин твердо усвоил, что для того, чтобы кому-то было хорошо, ему, Брагину Олегу Михайловичу, должно быть плохо. А он очень хотел, чтобы Марине было хорошо. Остальное становилось все менее и менее важным. За всю дорогу не проронив ни слова, пара так же молча поднялась в квартиру, стараясь и там не встречаться взглядом, не провоцировать друг друга на разговор. Тишина становилась неестественно затянутой и Нарочинская сдалась первой: - Олег… - А давай чего-нибудь поедим, - он сознательно перебил её, твердо глядя в глаза и мысленно обещая, что не будет ничего спрашивать. Пока. - Как раз хотела спросить, - женщина улыбнулась в ответ с явным облегчением и, бросив на стол пакет замороженных овощей и пару кусочков курицы, подошла к мужчине, обняла его и, наконец, глядя ему в глаза, спросила: - Картошку почистишь? - Почищу, подлиза, - легонько чмокнул её в нос и высвободился из объятий. Уже направляясь к кухонному шкафчику, подумал, что все сделал правильно. *** - Нарочинская, ты не можешь откладывать это вечно, ты понимаешь? – Брагин несся по коридору за супругой, попутно метая молнии в проходящих коллег. – Это аневризма, которую надо удалить. Открыть, обескровить и удалить, понимаешь?! - Прекрати на меня орать! – они остановились посреди холла, яростно уставившись друг на друга. – Пока начальник здесь я! И это значит, что мы не будем делать эту операцию, пока я на сто процентов не пойму, что и как надо сделать. - Прекрати вести себя как первокурсница! Это обычная аневризма, что ты тянешь, - Брагин, казалось, вот-вот взорвется, впрочем, не только он, несмотря на внешнее спокойствие, Марина Нарочинская кипела и была готова разнести все и вся. С тех самых пор, как им привезли парнишку со сложной аневризмой, прошло три дня. И все эти три дня Брагин скакал вокруг неё, как ребенок вокруг новогодней ёлки, ожидая подарка в виде операции, но она не была на все сто процентов уверена, а положиться на авось, удачу и интуицию, как это привык делать её супруг – не хотела и не умела. Нарочинской нужны были снимки, точные данные, открытая картинка с пошаговым планом, Брагину – очередное доказательство его божественности. И пока на пути его желаний стояло только одно препятствие: обычно милое и улыбчивое по отношению ко всем его выходкам, сейчас оно метало молнии, испепеляя хирурга со скоростью двадцать выстрелов в секунду. - Прекрати вести себя как ребенок с комплексом Бога! И не смей даже ничего планировать. Я запрещаю. Я начальник… - Я дурак. Понял, - Олег развернулся на пятках и исчез за дверью одной из палат. Единственное, что оставалось Нарочинской, это добраться до двери своего кабинета и впервые в жизни захлопнуть её так, что Нина, мирно жевавшая на посту финики, едва не подавилась косточкой. Марина знала, что её занесло, она не чувствовала себя виноватой, но это было слишком жестоко для него. - Черт! Черт возьми, Брагин, ну почему у нас вечно все как не у людей! И вот чего ты взъелся сегодня! – Марина бессильно опустилась в кресло и закрыла глаза. Теперь он будет целый день смотреть на неё волком, злиться и срываться на всех подряд, пока вся остальная больница будет с особым вкусом "обсасывать" им косточки. Главврач устало оглядела стол: на нем все еще лежали аккуратно разложенные ими вчера листки бумаги, карты, которые он заполнял за неё, пока она сама заканчивала отчеты, пара ручек, выстроенные в две тонкие шеренги скрепки. Это стало их ритуалом: Брагин часто помогал ей заканчивать бумажную работу, развлекая (или скорее отвлекая) её во время заполнения скучных отчетов и бесконечных прошений в министерство. Он ненавидел заполнять карты, зачастую спихивая свои на безотказного Салама или провинившегося ординатора, но всегда - пусть и не без предварительного мини-шантажа – брал на себя её, лишь бы они могли скорее оказаться дома вдвоём. - Черт, - снова выругалась Нарочинская, понимая, что сегодня ей как минимум предстоит тяжелая ночь с целой стопкой незаполненных карт. Брагин ворвался в ординаторскую так, словно за ним гнался табор кровожадных чудовищ, потому, мирно дремлющий на кушетке Лазарев предпочел притвориться крепко спящим, продолжая из-под смеженных ресниц следить за своим кумиром от хирургии. Тот некоторое время пометался по небольшому пространству, предназначенному для отдыха персонала, а потом, заметив въезжающую каталку скорой, поспешил навстречу работе, понимая, видимо, что только это способно спасти его и окружающих от неконтролируемого выплеска накопленных эмоций. Единственное, о чем попросил Лазарев судьбу, перед тем, как облегченно выдохнуть – это чтобы случай оказался простым и не потребовал его, Кости, единственного не занятого сейчас врача, присутствия в одной операционной со взбешенным Брагиным. Судьба, однако, никогда не отличалась особенной благосклонностью к Константину, поэтому через пять минут он услышал могучий голос своего наставника, предрекающий ему долгую и мучительную смерть ровно через десять минут в третьей операционной.