Я больше сюда никогда не вернусь

Нарочинская пыталась не расплакаться: она понимала, что Брагин доводит её специально, но это перешло все границы. Одно – терпеть его подколки и упреки наедине, а другое быть униженной и осмеянной при подчиненных – это было настолько на него не похоже, что Марина терялась в догадках, почему он так реагирует, зачем он бьёт её под дых каждый раз, как только она собирается вдохнуть полной грудью. Тем более сейчас, когда у них все, наконец, наладилось, когда она позволила себе расслабиться и просто быть счастливой. Размышления прервал стук в дверь. Женщина встряхнулась и приняла максимально отстраненную позу, на которую была способна. Но вместо мужа в кабинет вошла одна из медсестер. - Марина Владимировна, Олег Михайлович уже ушел, вот просил вам передать папку с документами Асимова, того, что с аневризмой, - девочка, совсем еще молоденькая даже для медсестры, чувствовала себя неловко в роли посыльного, но изо всех сил старалась вести себя профессионально. - Да, Катя, спасибо, я знаю. А Олег Михайлович давно ушел? – Марина сама удивилась тому спокойствию, которое вдруг обнаружилось в её голосе. - Нет, всего пару минут назад. - Пару минут? Хорошо, спасибо. Можете идти. Медсестра скрылась за дверью, а Марина потянула на себя тесемки старой бумажной папки – и где он только откопал этого мастодонта советской канцелярской промышленности! В чреве этого бумажного мамонта оказались два совершенных откровения: первое – Брагин этой самой операцией спас всю больницу и её лично от целого букета проблем, возникающих при случае смерти пациента от несвоевременно оказанной или не оказанной вовсе помощи. Судя по снимкам, именно эта операция, причем проведенная и без того с жутким опозданием (но благодаря успешному исходу об этом вряд ли когда-либо кто-либо узнает), спасла пациенту жизнь. Но Марину – несмотря на нескрываемое облегчение и неприятно-колючее чувство вины, гораздо больше интересовало совершенно другое содержимое. Второе откровение пациента не касалось, но заставило Марину панически глотнуть воздух: из папки, шелестя листками, выпал худосочный на фоне всех остальных юридических книг томик Семейного права РФ и открылся на странице с яркой закладкой из школьной пластмассовой линейки. Страница, чей заголовок был выделен жирным подчеркиванием, гласила: «Семейный кодекс РФ (СК РФ) ГЛАВА 19. УСЫНОВЛЕНИЕ (УДОЧЕРЕНИЕ) ДЕТЕЙ». Все вопросы тут же обрели свои ответы. Нарочинская выругалась и уронила голову на руки: если у их отношений с Брагиным и была точка невозврата, то она, кажется, только что её узнала.

***

Брагин влетел в полуподвальное помещение бара, отряхнулся от успевших налипнуть на лицо и лысину капель начинающегося дождя, и только потом оглянулся в поисках коллеги. Пастухов немедленно откликнулся на его ищущий взгляд ленивым помахиванием из дальнего темного угла, в котором в американских фильмах обычно прячутся сбежавшие преступники или дилеры мелких пакостей. Петруччо под это описание не подходил по всем параметрам: выглаженная рубашка, слегка примятая от дневной носки на сгибах и спине, была сейчас неряшливо выдернута из-под ремня, что категорически не сочеталось со строгими брюками и темно-серым галстуком, тряпкой болтавшимся на воротнике, вместо бокала виски – пинта пива, вместо сигары – чипсы. Нет, Петр Пастухов точно не был тем, кто на лету решает свои и чужие проблемы, но он был именно тем, кто всегда поможет советом или просто выслушает. Это полная чушь, что мужчинам не нужны разговоры по душам, просто они не треплются об этом каждые пять минут, нервно потягивая мартини. Мужчины пьют. Молчат, а потом, низко опустив голову и задумчиво глядя на дно собственного стакана рассуждают о своих проблемах вслух, словно ожидая, что там, под последней каплей пены найдется чудесным образом прекрасный ответ, жизненное плацебо от всех несчастий. И, не поверите, иногда находится… Но в этот раз Брагину был необходим реальный совет реального человека, именно поэтому, он, не дожидаясь от друга ответа на приветствие, начал: - Марина хочет удочерить девочку с суицидом. Хочет почти с того момента, как её увидела. Я думал, что это все гормоны, но вчера вечером заезжал её знакомый адвокат, привез семейный кодекс и еще какие-то бумаги. Не важно, главное, что она это всерьез. Олег замолчал, а Пастухов сидел с широко раскрытыми глазами: не только что услышанная новость, ни само поведение друга не казались ему достаточно реальными, чтобы хоть как-то среагировать. А его друг, судя по всему, ждал ответа. - Эм… Олег… - Я не знал, - или не ждал… - Я даже не догадывался. Точнее, я, конечно, сразу понял, что она хотела сказать тому следователю в кабинете, но сам понимаешь: беременность, гормоны и прочее… Но, выходит, что она была предельно серьезна. А мне что делать? Радоваться? Но я не хочу этого ребенка, тем более что я скоро и так стану отцом собственного. Я не готов на это. По-моему, это честно, разве нет? - Ага… подожди, Олег, я ничего не понимаю… Давай по порядку: Марина беременна?! Кивок. Гордость на лице и улыбка. - Вау, поздравляю. Сколько? - Десять недель, кто пока еще неизвестно, завтра на УЗИ. - Рано еще для пола, но поздравляю – это новость! Выпьем? - Потом, подождем Серегу. - Хорошо. Дальше: девочка с суицидом, это та малышка, о которой мне Поля рассказывала, что прыгнула с многоэтажки? Снова кивок, глоток принесенного официантом пива словно смыл счастливую улыбку с лица будущего папаши. - Понятно. А с чего вдруг Марина решилась на удочерение? Спонтанно? На неё не похоже. - Не знаю, Петь. Это меня и пугает: после той истории с ВИЧ она… изменилась. Не сильно, просто иногда мне кажется, что она до панических атак боится упустить что-то в этой жизни, возможно, саму жизнь. Брагин не удержался и глянул на дно стакана, но пена была еще высоко, а ответы на его вопросы на поверхности не лежали. - Я могу это понять, но все равно, это очень не похоже на Нарочинскую, - Пастухов пригубил из своего бокала, причмокнул и облизал губы, чтобы убрать оставшуюся на них пену. Невольно вспомнилось их удочерение: истерики и возбуждение Полины, анализы и подозрения, его панический страх оказаться на руках с больным ребенком и немая покорность воле жены, ради её спокойствия, её едкой улыбки… Словно прочитав его мысли, Брагин продолжал: - Помнишь, как ты боялся, что Юлька больна? – снова кивок, но уже со стороны Пастухова. – Так вот, у тебя были лишь подозрения, а я почти уверен, что ребенок нездоров: мать алкоголичка, отец вообще не понятно кто, насилие в семье, попытка суицида… Знаешь, я, может, жутко сейчас прозвучу, но я не готов к этому. Не готов. На секунду Олег замолчал, но поскольку его друг ни спорить, ни поддерживать его не собирался, решил высказаться до конца. Ему казалось, что никто другой не поймёт всей ситуации лучше, чем Пастухов, и уж точно никто не сможет быть лучшим слушателем. - А я Марину люблю и нашего ребенка люблю, и Томку… И я знаю, что они – моё все, а смогу ли я это сказать об этой девочке, о Зое? Но Марина меня не поймёт, скорее всего по привычке хлопнет дверью, или вышвырнет меня опять… А я уже не смогу так: снова в одиночестве, снова «ты начальник – я дурак». Увольте… - Тут Брагин хмыкнул. – Но и это не поможет… - Олег, - Пастухов задумчиво переводил взгляд с друга на свой стакан, словно споря с собой, но так и не решаясь, что сказать. – Поговори с Мариной. Просто поговори. Я не смог тогда сказать Поле все и чуть её не потерял… может, скажи я ей тогда все, что я думаю, я бы сейчас сидел дома с женой и дочкой, а не с тобой в баре и не пил бы это дурацкое пиво с мыльным вкусом… Эх, Брагин, чего ж все так неправильно-то вышло… - Да, действительно мылом отдает, - хирурги переглянулись и вдруг громко заржали, пугая притихшую за соседним столиком парочку. Отсмеявшись, Брагин встал и, отставив опороченный напиток, направился к выходу, едва удосужив друга прощальным кивком. Уже в дверях он столкнулся с Куликовым, хлопнул его по плечу, проигнорировав немой вопрос в глазах коллеги и собутыльника, и, прежде чем выйти, крикнул: - Куликов, не пей пиво. А больному Пастухову прописаны банки. Адьёс, амигос! Уже привычно помахав головой, Куликов продолжил движение вглубь бара, прекрасно понимая, что странный обмен операциями, орущая Нарочинская и туманно изъясняющийся Брагин – это определенно не то, что он хотел бы знать сегодня вечером. Впрочем, пиво заказывать он все-таки не стал. На всякий пожарный.