Я больше сюда никогда не вернусь

Нарочинская очень хотела провалиться под землю. Прямо сейчас в эту самую минуту, когда на неё в упор смотрел её муж, когда она должна была признаться, что проигнорировала его мнение, его желания из-за непонятно откуда возникших чувств к ребенку, которого она знала чуть больше недели. Её сознание, отчаянно искавшее выход из сложившегося положения, уловило крик в коридоре и, восприняв это как сигнал к спасению, подало сигнал мозгу – бежать: - Олег, там… - Плевать, разберутся, - Брагин не позволил ей даже дернуться, продолжая крепко сжимать её плечи. – Я тебя спросил, ответь, пожалуйста. Брагин был на пределе, ему едва хватало терпения, чтобы не кричать, но молчание и бродивший по системе алкоголь перебороли все возможные запреты и внутренние «предохранители». - Ты можешь мне ответить, Нарочинская, почему тебе всегда все хочется решать самой?! Тебе мало того, что ты однажды едва не сломала все, решив, «что так будет лучше», - его голос противно задребезжал от высоких нот, когда Брагин попытался спародировать женские интонации. Глаза, обычно глубокие и вдумчивые пылали, кипели и обжигали – Марине пришлось отвести взгляд, что, похоже, разозлило мужчину еще больше. – Ты избалованный ребенок известного папочки, которая привыкла пользоваться людьми, а потом выбрасывать их, как нашкодивших котят! - Не смей даже упоминать моего отца в таком тоне… - голос Нарочинской был тихим, но от него в кабинете задрожали стекла. Имя отца было для Марины священно, и полоскать его в пылу ссоры не было позволено никому, даже любимому мужчине. - О! Мы заговорили! А ты подумала, что бы сказал на это твой любимый папочка? Нет? Тогда я тебе скажу: он бы наорал на тебя еще похлеще, потому что ты растеряла все то, чем так гордился в тебе Владимир Сергеевич! Где она, твоя смелость и умение резать правду-матку в лицо? Где та Нарочинская, которая ворвалась сюда почти три года назад, которая с легкостью шла на риск, которая тащила на себе больного отца, храня и до последнего защищая его репутацию? В кого ты себя превратила?! Зачем?! Ты прячешься, как тать, мечешься, сомневаешься без причин, истеришь, скрываешь все даже от мужа! Пламенную речь прервала звонкая пощечина. Брагин отскочил от супруги, тяжело дыша и мысленно проклиная себя за сказанное, Марина не заслуживала всей той грязи, которую он только что вылил на женщину, но было уже слишком поздно. Камень был брошен, теперь расходящиеся от него волны тяжелым сырым покрывалом накрывали мужчину, не давая вздохнуть. Ему не стоило говорить с ней сегодня. Он слишком взбешен, слишком запутался в своих собственных мыслях… - Ты не смеешь так говорить со мной, - голос Марины, ворвавшийся в его внутренний монолог, был холоднее северных ветров, от него веяло ненавистью и болью. – Ты не смеешь так говорить о моем отце. Ты… - Дурак. Я знаю, - Брагин снова завелся. – А может, ты меня опять выгонишь? Нет, если надоел, ты так и скажи! Я же свое «дело» выполнил: ребеночка тебе сделал, а теперь меня можно и вышвырнуть: кому нахрен нужен такой папочка! Может ты еще и уедешь куда-нибудь? В Штаты, например? А что? Прекрасная возможность! И детям там будет лучше! Всем, слышишь, всем там будет лучше! - Олег, ты… - Нет, что ты! Мне туда нельзя, куда мне со свиным рылом-то! Я здесь останусь. Хотя тебя это вряд ли волнует: тебя вообще моё мнение хоть иногда волнует?! – Брагин снова схватил супругу за плечи и легонько встряхнул, словно пытаясь вывести её из оцепенения. Нарочинская, наоборот, растерялась. Вся её злость, вызванная отчасти справедливым монологом супруга, вдруг испарилась, осталось неожиданное и болезненное осознание своей недалекости: она никогда не интересовалась его чувствами, его желаниями, его болью. Редко поддерживала его разговоры о Томке, предпочитая болтать напрямую с девчушкой или Эммой, даже не поинтересовалась его мнением о детях, ни разу не спросила его о планах. Она привыкла руководить на работе, а дома заботиться только о себе. Она просила защиты и поддержки, когда та была ей необходима, но никогда не пыталась даже заглянуть под маску счастливого балагура-Брагина. - Прости, Олег. Я… Прости. Она не знала что сказать. Он молчал, продолжая сжимать её плечи. - Олег, - Марина попыталась прижаться к нему, надеясь хотя бы так защититься от холода, внезапно завладевшего её телом, наполнившего легкие. Но Брагин не отреагировал. Он по-прежнему стоял и смотрел куда-то вдаль, поверх её головы. Марине казалось, что его ладони прожгли её кожу насквозь, и ей вдруг вспомнилась история графини Де Ла Фер, беглянки Миледи с лилией-клеймом на плече… Неожиданно Олег снова встряхнул её, словно возвращая себя в реальность и трескающимся, как первый лед на осенних лужах, голосом прохрипел: - Почему? Марина запаниковала: она не знала, как объяснить, что происходит, она не знала, что происходит, а обычно находчивый и изобретательный мозг решил взять выходной, предоставив сердцу самому выкручиваться из того, во что оно втянуло обычно столь рациональную женщину. А сердце… оно просто болело. Болело так, что на глаза наворачивались слезы, которые тут же стремительно полились вниз по щекам, поддаваясь всемирному закону тяготения. Руки, сжимавшие её плечи на секунду исчезли, но только для того, что бы она могла оказаться в его объятиях полностью, утыкаясь носом в свитер, купленный самолично и подаренный всего несколько недель назад. - Тише, моя хорошая, не плачь. Тише, Маришка… - голос Олега вдруг стал теплым и нежным, отчего слезы навернулись на глаза с удвоенной силой. - Прости меня, я не должен был так грубо себя вести. Но ты пойми, я не хочу этого ребенка, я хочу нашего малыша, хочу отдавать ему все тепло и ласку, всю свою любовь, понимаешь? А эта девочка, она мне никто и я не знаю, смогу ли я её полюбить. А если нет? Мучиться всю жизнь, ждать, проявятся ли гены её биологических родителей, а потом убеждать себя, что так нельзя? Ненавидеть себя, что согласился, я ведь не смогу ненавидеть тебя, Мариш. Я знаю, ты станешь замечательной мамой, ты сможешь полюбить эту девочку также, как и своего ребенка, но я не могу обещать тебе этого. Как и не могу обещать, что в пылу ссоры, не буду винить тебя в этом. И ты ведь знаешь, это, правда? Иначе не стала бы делать все тайком. Просто объясни, как это должно было сработать? Неужели ты думала, что поставив меня перед фактом, ты сможешь изменить моё отношение к этому? Брагин помолчал, но ответа не дождался. - Марина, я люблю тебя, но мы семья, а в семье все решают вместе, понимаешь? - Олег попытался отстраниться, но женщина, словно испугавшись, что он уйдет, вцепилась руками в свитер, сильнее прижимаясь к нему. Тогда Брагин просто подхватил жену на руки и вместе с ней сел на диван. Его не надо было держать. Что бы он не кричал несколько минут назад, он не смог бы оставить её такой, даже если бы она сама его попросила: он слишком часто уходил по её просьбе, и они – эти самые просьбы - давно потеряли цену в его глазах. Марина продолжала плакать, словно ребенок, пряча лицо у него на груди, и когда он совсем не ожидал, через рыдания стал вдруг прорываться её рассказ-объяснение, больше похожий на мольбу о помощи или на исповедь, которой он никогда не слышал, но где-то в глубине души всегда ожидал: она была сильной, иногда слишком сильной, но даже такие ломаются, когда приходит время. - Прости меня, я не знаю, почему я так привязалась к этой девочке, почему мне так хочется её пожалеть, просто во мне что-то сломалось, когда она назвала меня мамой. Я не смогла и, наверное, никогда не смогу сказать ей, что её мамы больше нет, у меня сердце разорвется! Ты прав, Брагин, я раскисла, размякла, стала больше бояться, но я никогда даже не думала, что настолько. Но после… после того случая мне страшно. Мне все время страшно, что все вдруг закончится, что я снова окажусь на полу в спальне наедине с диагнозом и тишиной! И мне до сих пор страшно, понимаешь? Брагин ничего не ответил, только продолжал поглаживать женщину по спине, словно стараясь стереть проблемы, облегчить тяжкий груз недавних событий, подпитанных гормонами и стрессом перемен. Он знал, что ребенок – это не шутка, как бы она не хотела его, Марина должна понимать – и он не был до конца уверен, понимает ли, - что это изменит всю их жизнь, её жизнь особенно. А Марина, помолчав и немного успокоившись, вдруг подняла глаза и задала, пожалуй, самый неожиданный для Брагина вопрос: - Олег, что мне делать? Помоги… Мужчина отстранился, заглядывая ей в глаза, стер большим пальцем блуждающие по щеке слезы, а потом, вдруг наклонившись, прямо в губы прошептал: - Не плачь, мы все решим. Вместе, - закончив свою фразу нежным поцелуем, снова прижал её к себе, в этот раз поглаживая её еще совсем незаметный животик, повторил: - Вместе.