Я больше сюда никогда не вернусь

Марина зашла в палату, по привычке притворяя за собой дверь. Малышка не спала, поэтому тут же отреагировала на звук, высунув из-под одеяла тонкий носик. - Привет, Зойка. Ты чего не спишь, а? Смотри как темно вокруг, ночь уже, - Марина присела на корточки у кровати, опускаясь на один уровень с двумя яркими звездочками зеленых глаз. – Давай, засыпай. - Не получается, - ребенок устало вздохнул, все еще не высовывая из-под одеяла ничего, кроме носа и пары глазок. – Не спится. - А чего не спится? Страшно или не устала? - Грустно… - Знаю, малыш, но с этим ничего не поделаешь. Людям часто бывает грустно просто так, а еще чаще из-за других людей. Вот тебе почему так грустно? - Из-за мамы. И брата. И другого, маленького… Я даже не знаю, кто это был. Мама его не хотела, а я думала, что я его сама заберу и буду воспитывать. У меня бы получилось – я столько раз кукол воспитывала. И кошку тоже… - Зоя ещё раз тяжело вздохнула. - Ну-ну, не надо, не плачь, - Марина опустилась на краешек кровати и, откинув одеяльце, стала осторожно гладить малышку по голове. – Им всем сейчас гораздо лучше: они сидят на пушистых облаках, смотрят на тебя с высоты и радуются, что ты такая сильная и у тебя все получится. Вот еще немножко у нас полежишь, поправишься, и все у нас будет хорошо, правда? Ребенок недоверчиво прижмурился, а потом вдруг переполз к Нарочинской на колени, удобно свернувшись калачиком, уткнулся ей в живот. Марина от неожиданности застыла, а потом вдруг наклонилась и легонько поцеловала легкие, как пух одуванчика волосы. Малышка явно питала к ней не просто благодарность за спасение, а сама женщина – то ли под влиянием гормонов, то ли просто от нереализованности материнского инстинкта, вдруг почувствовала себя ответственной, или нет, практически влюбленной, в это маленькое чудо на её коленях. - Зойка, перестань ёрзать, надо засыпать, - она тихонько посмеивалась, пока девочка, пыхтя как ёжик, пыталась устроить из её колен настоящую норку, обернув вокруг себя больничное одеяло и удобно обхватив всеми конечностями худощавую казенную подушку. – Давай, закрывай глазёнки, баю-бай. - Не спится… А расскажи мне что-нибудь? - Что тебе рассказать? Сказку? - Нет. Я в них не верю. Марина удивилась, но спорить не стала. - Тогда, давай я тебе реальную историю расскажу, хочешь? - Не знаю… А…- девочка как будто бы хотела что-то спросить, но сама себя оборвала. - Что? Говори, не бойся, - Марина склонилась немного ближе, позволяя Зое стыдливо прошептать ей на ухо что-то едва различимое. Нарочинская даже не сразу поверила в услышанное, а потом немного подумала и решилась: - Ну колыбельную, так колыбельную… А я ведь никакой не знаю… - Ну, пожалуйста, - опять эти глазки-пуговки из глубины одеяла, те самые которым просто невозможно отказать. – Мариина, пожалуйста? - Ну, хорошо. Я знаю одну, только обещай, что больше никому-никому её не расскажешь – это страшная тайна, - Нарочинская сделала большие глаза, подумав, что сейчас Брагин мог бы ей гордиться: за столько лет знакомства с ним, она в совершенстве освоила актерское мастерство. - А почему? – пуговки выросли в размере и будто бы ярче засияли. - Потому что это не просто колыбельная, это калыханка - такое специальное волшебное заклинание, которое убаюкивает даже самых непослушных деток. - Ух, ты! А можно я его запомню и потом когда вырасту буду им деток убаюкивать? Я хочу стать воспитательницей, а в садике детки всегда непослушные и всегда на тихом часу не спят, - малышка вдруг стала серьезной и неодобрительно закивала головой, словно мысленно ругая непослушных детсадовцев из далекого будущего. - Конечно можно, но только когда вырастешь, а пока давай проверим его на тебе, согласна? - Да! - Тише, не кричи, спят все, - Марина рассмеялась, осторожно поправляя сбившееся одеяло. – Итак, закрывай глаза и внимательно-внимательно слушай, договорились? - Ага! Марина начала тихонько покачивать Зою на руках, намурлыкивая сначала тихо, а потом громче и громче довольно простую мелодию. Когда прелюдия, наконец, закончилась, в хрустальной тишине полуночной палаты зазвучал осторожный женский голос: Доўгі дзень, цёплы дзень адплывае за аблокі Сіні цень, сонны дзень адпаўзае ў кут далёкі. Збеглі зайкі ўсе ў лясы. Змоўклі птушак галасы. І буслы ў гняздо схавалі свае доўгія насы. Баю-бай, баю-бай, вачаняты закрывай. Баю-бай, баю-бай, вачаняты закрывай. Голос лился непрерывно, ловко и нежно подхватывая звуки незнакомого малышке языка, звучащего странно привычно, но, тем не менее, удивительно чарующе: как будто воедино слилась музыка хрустальных колокольчиков, весенних дождей и щемящей прохлады летней ночи. Перед глазами малышки вдруг очутился тонкий, словно паутинка, мир из бесконечных звуков и красок, и под легкие звуки все еще звучавшей колыбельной, ребенок тихо и мирно проваливался в глубокий здоровый сон. Пакрысе на расе патухаюць зоркі-сплюшкі. Гульні ўсе, казкі ўсе пахаваны пад падушкі. Спяць і мышкі, і стрыжы. Спяць машыны ў гаражы. Ты таксама каля мамы ціха-ціхенька ляжы. Баю-бай, баю-бай, разам з намі засынай. Баю-бай, баю-бай, разам з намі засынай. Продолжая намурлыкивать несложный мотив, Марина убедилась, что старая колыбельная работает как тридцать лет назад, когда она впервые услышала её от своей бабушки – моложавой старушки без возраста, которая, несмотря на свой почтенный век, приехала из далекой белорусской деревеньки в шумную и пыльную Москву, чтобы нянчить единственную внучку за год до того, как та пойдет в первый класс. Марина до сих пор помнила бабушку: серые чуть кучерявые волосы, завитые на самодельные из тетрадной бумаги бигуди, добрые, выцвевшие от времени и слез глаза: бабушка плакала не раз, прощаясь с братом, погибшим на войне, потом с мужем, а потом и с сыном, когда тот решил покинуть родную страну ради карьеры и заработка. А еще Марина хорошо помнила вот эту самую колыбельную, которую любила слушать и в детстве, и в ранней юности, приезжая в затишную, полупустую деревеньку на берегу неглубокой, но быстрой речки, чтобы навестить одинокую старушку. Бабушка умерла, когда Марине исполнилось пятнадцать. Как будто растворилась в предрассветном тумане, в который так часто уходила за свежим коровьим молоком для единственной внучки. Растворилась, оставив чувство недосказанности, одиночества и вот эту самую колыбельную, которая действительно звучала магическим набором никому неведомых слов, тайных откровений.