Я больше сюда никогда не вернусь

- Я не знал, что ты говоришь на белорусском, - Марина вздрогнула, обнаружив, что у неё за спиной возник супруг. Олег обнял её за плечи, любуясь спящим в ореоле лунного света ребенком. – Прости, что напугал, не хотел тебя прерывать. - Ничего, я задумалась, - женщина немного отпрянула, чтобы уложить девочку в постель, но потом вернулась в теплые объятия мужа. - А белорусский – это все из детства. Бабушка научила, она сама с Полесья, а там всегда поют, и песни там самые лучшие: нежные и тягучие, как карамель, та, которая в детстве была, помнишь? - Помню, - Брагин усмехнулся, притягивая к себе жену и погружаясь в воспоминания. Они оба просто стояли, вот так обнявшись, и думали каждый о своем: кто-то о босоногом московском детстве в пыльных переулках, забитых машинами и людьми, а кто-то о полях и непролазных ореховых зарослях за покосившимся старым сараем – любимым местом всех деревенских мальчишек и девчонок. - Знаешь, Нарочинская, а ты будешь самой лучшей мамой, - Олег обнял любимую еще сильнее, а потом повернул к себе лицом и исправился: - хотя нет, ты уже самая лучшая мама. - Спасибо тебе, Брагин. - Я люблю тебя. И малыша, - Олег зарылся губами в светлые волосы, а потом, едва коснувшись губами краешка её уха, прошептал: - И Зойку. Марина тут же отпрянула, удивленно и недоверчиво глядя в глаза Олегу. - Это значит…? - Значит. - Брагииин! - Она повисла у него на шее, заставляя его снова удивиться, какая же она бывает разная – ворчливая, язвительная, нежная и сентиментальная, но с ним - такая искренняя, открытая и ранимая. Настоящая. И чем он только такое счастье заслужил! - Тише, не шуми, дочку разбудишь… Брагин улыбался: он сможет побороть себя, привыкнуть, ради того, чтобы у них была настоящая семья, у его любимой – осуществленная мечта, а у маленькой Зои – надежда на счастье. Соглашаясь на идею супруги, Брагин до конца не верил сам себе: его рационально-циничная часть упорно подкидывала случаи, а воображение развивало их до масштабов катастрофы, но счастливая улыбка Нарочинской отметала все сомнения в миг, и он продолжал убеждать себя и окружающих, что все правильно. Окружающие, в основном своем большинстве, верили, пожалуй, только Пастухов да Нина изредка косились на чересчур восторженного Брагина, продолжая подкармливать голодных тигров его беспокойства. Нет, у него совершенно не было проблем с Зоей: малышка, счастливая и окрыленная появлением мамы, которая её не колошматит и не швыряет в неё домашней утварью, была готова привыкнуть и к черту лысому, лишь бы у «мамы Марины» не было поводов для расстройства. «Лысого черта» устраивала и такая мотивация – его была чем-то созвучной, хоть, в отличие от детской, и менее осознанной. В преддверии выписки малышки в новообретенный дом, они мирно сосуществовали ради счастья любимого человека. - Марина Владимировна! – Нина, несмотря на объемный живот, ворвалась в кабинет главврача еще до того, как звук от её стука успел пробиться через пелену сна, или до того, как шипение Брагина остановило регистратора. - Нин, ты чего так орешь! Тише, спит она, - Брагин поднялся с кресла и вышел из-за стола, за которым заполнял карточки, вполглаза наблюдая за мирно посапывающей супругой. - У нас… - Аврал, как всегда. Уже иду, – Марина вклинилась в разговор, привычно заканчивая фразу за медсестрой и взглядом останавливая возражения Олега. – Я в порядке. Даже выспалась. Брагин перехватил её полуулыбку, но волноваться от этого меньше не стал. Забота о девочке и непростая беременность отнимала у женщины много сил, выбивая её из привычной колеи, хотя по традиции признаваться Марина в этом никому не собиралась, даже самой себе. - Что стряслось-то, Нинок? - Автобус в аварию попал. К нам пятерых везут, самых тяжелых. Двоих уже Хромов с Куликовым взяли, еще двоих – Салам и Костя, а вам, господа, остался десерт: водитель с раздроблением шейных позвонков. - Всадник без головы что ли? - Брагин! – женские голоса слились в один, но хирург уже скрылся за дверью, прекрасно зная, что ни одна из дам шутку не оценит, поэтому нужно было успеть рассказать её ожидающим своих пострадавших молодым коллегам. - А что «Брагин», я уже ой как давно, как Брагин, а доброго слова от вас так и не услышал, - хирург продолжал паясничать, слыша, как за его спиной Марина и Нина обсуждают детали, известные регистратору. – Вот так и пропадают таланты, зарываются в землю окружающего равнодушия, тонут в океане всеобщего безразличия… - Ты чего опять стонешь, Михалыч, опять тебя твои дамы обидели? – Куликов оторвался от карты, которую держал в руках, поднимая голову на процессию, то ли возглавляемую Брагиным, то ли догоняющую его. - Да вот, не ценят меня, Серхио, совсем не ценят. А где молодежь, ты чего в одиночестве стоишь? - Разобрали молодежь, вот только мой да ваш запаздывает… - Парень, семнадцать лет, разрыв мягких тканей, перелом бедра. 15 минут как без сознания, - легки на помине, врачи скорой ввезли в холл каталку с одним из пострадавших, кто берет? - Я, - Куликов отложил карту и, махнув коллегам, указал на одну из дверей: - Во вторую везите, там свободно. Нин, пришли мне Лену или Катю, мне надо бы кого в подмогу. - Сделаем, Сереж, ты давай, приступай. А вы, господа, ждите, ваш уже на подходе. - Ага, - ответил сразу за себя и за супругу Брагин, пользуясь моментом, чтобы притянуть её поближе и почувствовать её волосы, щекочущие шею и заползающие за воротник медрубашки. – Чего нам еще делать, да, Марина Владимировна… Марина не ответила, просто устроила голову поудобнее на его плече и поглубже вдохнула аромат его одеколона – если скорая не утрировала травмы, то обнять мужа она сможет не раньше, чем часов через семь.