Я больше сюда никогда не вернусь

Брагину даже не пришлось далеко идти: уже от самых дверей, Нина оттащила его в сторону только для того, чтобы впихнуть - силком, как обычно швыряют нашкодивших котят, - в узкие двери другой операционной. Он не пытался сопротивляться, даже не стал задавать вопросы: от одного взгляда на стоящего за столом Пастухова стало ясно, что его сегодняшний день стремится к бесконечности. - Спасибо всем, прекрасная работа, коллеги, - Марина неторопливо разделась: спина болела нестерпимо, и каждое движение причиняло дискомфорт. Отчего-то вспомнился массажист, давным-давно посоветованный Леной, еще во времена до всех кошмаров, в её личный «добрагиновский» период. Марина едва сдержала иронично-горький смешок и пожалела, что рядом нет мужа, который бы обязательно оценил её черный юмор. Но Олег Михайлович был на таинственной операции, подробности которой она надеялась узнать попозже из первых рук, а пока у неё выдалась свободная минутка, она по привычке направилась в одну из палат. Уже улыбаясь от предвкушения встречи с дочерью – теперь Марина часто называла Зойку именно так, - женщина распахнула дверь палаты, ожидая столкновения с маленьким вихрем, но вместо этого наткнулась на Лену. - Лена? А… А где Зоя? - странный комок вдруг образовавшийся внизу живота стал нервно пульсировать, когда глаза медсестры забегали и женщина попыталась избежать ответа. - Ой, Марина… Владимировна, я тут прибраться немного решила… Но я это.. пойду… - Лена, где моя… где Зоя? - Я, пожалуй, правда пойду, меня Полина звала, я и так тут задержалась, - попытки проскользнуть мимо пусть и беременной, но все еще резвой начальницы не увенчались успехом: живот Марины позволял ей двигаться быстро, в то же время останавливая других от резких движений. Сработало это и с Михалёвой: женщина застыла в полуметре от двери, глядя в пол и бормоча что-то про то, что ей нужно идти. - Лена, скажи мне, пожалуйста, где ребенок? - Я не знаю, - Лена вдруг словно нашла нужный ответ: гениальный до дрожи, который мог спасти её от роли вестника, того самого, которым так часто жертвовали в Средние века. Ей не хотелось снова становиться жертвой, но и ранить подругу – пусть и бывшую, пусть и соперницу – ей тоже не хотелось. - Лена, ты не умеешь врать! Скажи мне, где девочка, что случилось! Почему сегодня вокруг одни тайны… Неожиданно Нарочинская замолчала: в её голове стала складываться мозаика, образовывая объемную картинку, которую она так не хотела видеть. Нина, встревоженная и бледная, глядящая только на Брагина и избегающая даже мимолетного контакта с ней, Куликов, старательно уворачивающийся от разговора и непривычно сконцентрированный на простом шве, теперь Лена – испуганная, тоже бледная и отчаянно пытающаяся что-то скрыть от неё. Отсутствие Зои в палате, пустой и чистой палате, словно приготовленной для следующего пациента… Марина не хотела принимать ту картинку, которую так упорно рисовал ей её мозг, картинку, которая могла бы разбить её розовый замок на куски, разметав осколки на тысячи метров вокруг. И снова пустыня, снова боль, снова одиночество. В этот момент Нарочинская не думала о Брагине и о собственном ребенке под сердцем, ей казалось, что мир лопнул или вот-вот лопнет, и она окажется в космическом вакууме только для того, чтобы там задохнуться без воздуха и света. - Где? – голос, хриплый и звенящий одновременно, испугал Лену, и она сдалась. - Вторая операционная. Нарочинская бежала по коридору, не обращая внимания на окрик Нины или на взгляды проходящих мимо коллег, остановилась она только тогда, когда дверь второй операционной вдруг распахнулась и оттуда, еле переставляя ноги, вышел Брагин. Он не сразу заметил её, он стоял посреди коридора, с опущенной головой, сжимая в руке любимую шапочку: плечи поникли, словно под тяжестью невидимого груза, голова тяжело свесилась вниз. Марина сделала несколько шагов вперед, собираясь окликнуть мужа, но тот вдруг, будто ударенный током, встряхнулся и со всей мочи зарядил кулаком в стену. Это сказало ей все: теперь не было вопросов, не было сомнений, она точно знала, что её златовласого сокровища больше нет. Она рванулась вперед, но сильные руки перехватили её, прижали к себе и, родной, но отчего-то далекий голос безостановочно шептал: «Мариш, не надо, не сейчас… Тише, моя хорошая, тише, моя девочка», унося её прочь из реальности. Очнулась Нарочинская почти у двери своего кабинета: в ней кипела злость и отчаяние, она была достаточно сильной, чтобы вырваться из рук любимого мужчины и снова рвануться в сторону операционной. - Марина, нет, не надо. Тебе туда не стоит идти. - Брагин, пусти меня, я хочу её увидеть. - Тише, успокойся, - он пытался быть терпеливым, нежным, но в неё словно вселился бес. - Брагин, пусти меня, я сказала, я хочу её увидеть! - Хватит, нечего там смотреть! Нечего, её больше нет. Все. Запомни её живой. - Ты что-то упустил, она жива, она просто в коме или спит… - Марина, прекрати, ты врач. Ты должна понимать. Зоя умерла! – он сказал это громче и грубее, чем хотел, но на секунду ему показалось, что это подействовало: Нарочинская перестала биться в его руках и вдруг упокоилась. Но в следующую секунду она отпрянула и, глянув ему прямо в глаза, с невиданной до сих пор ненавистью заявила: - Ты никогда её не любил, Брагин. Никогда. Ты вообще умеешь любить? Я сомневаюсь! Может, ты и наших детей не хочешь? Нет? Тогда проваливай, проваливай к чертовой матери, ибо мне все равно! Я могу и одна! Я привыкла одна! И с Зоей у нас все было бы хорошо, если бы не ты! Это все из-за тебя! Бросив последнюю фразу в лицо ошарашенного супруга, Марина вырвалась из его хватки и исчезла в дверях больницы, оставляя за собой случайно оказавшихся в зоне штурма коллег, замерших от неожиданности и любопытства, Нину, которая озабоченно вертела головой и Брагина, который стоял и смотрел её вслед, не пытаясь ни догнать, ни окликнуть жену. Олег просто не мог понять, что случилось: он равнодушно уставился в одну точку и, не двигаясь, даже будто бы не дыша, смотрел на неё уже минут десять, не понимая, почему ему так больно: то ли от слов, сказанных Мариной, то ли от факта смерти ребенка, которого он должен был назвать своим всего через пару месяцев. Для него смерть малышки вдруг показала всю абсурдность этого удочерения: его уступка ради уступки, её желание, необоснованное и дикое, их совместный театр плохих актеров, постоянно забывающих слова. Даже эта истерика: она кричала, потому, что ей было больно, но в глубине глаз он видел растерянность, но не скорбь. Сожаление, но не боль утраты. Печаль, но не отчаяние матери, утратившей своё дитя. Марина почувствовала облегчение, которого испугалась больше смерти. И она снова закрылась: он почувствовал это в ту же секунду вместе с желанием закричать, но вместо этого спокойно закрыл её кабинет, предварительно захватив вещи, собрался сам и, полностью игнорируя сочувственно-растерянные взгляды коллег, сказав что-то Нине на прощание, покинул больницу.