Данталиан в тебе

Ноги дрожат и подкашиваются. Только с третьей попытки получается подняться и хоть как-то добрести до злополучной ванной. Голова раскалывается и гудит, суставы все еще подкручивает — Круциатус никогда не проходит бесследно. Господи, как он мог? Я ведь его студентка, я человек в конце-то концов. Слезы обиды застилают глаза, и я чуть не растягиваюсь на скользком полу. Вытираю слезы тыльной стороной ладони, замечаю зеркало и сама испуганно шарахаюсь назад, приняв себя за кого-то постороннего. Мерлин... По всему лицу и шее мазки крови, синяки под глазами, с волосами полная катастрофа, такого курятника у меня не было с третьего курса, когда Малфой-младший проклял меня какой-то ахинеей, устроив такой кошмар на голове, что профессору МакГонагалл пришлось отрезать мои волосы и заново нарастить. Поможет ли сейчас душ — я не знаю. Навряд ли профессору захочется возиться с моими волосами. Отрезать, наращивать. Воспоминания о нем кольнули изнутри. Хозяин? Серьезно? Как это понимать? Он наверняка пошутил. Но ноющие суставы говорили об обратном. Северус Снейп не шутит. Глубокая ванна своим безмолвием привлекает мое внимание. Понимаю, что профессор ждать, пока я разморюсь и побалдею в водичке, не будет. Закрываю пробкой дно и открываю воду. Скидываю с себя одежду и встаю под напор. Сразу же нахожу взглядом шампунь, который явно был сварен собственноручно. Не стоит забывать, что хозяин дома — зельевар. Воспоминание о зельях повлекло за собой образы котелков, ингредиентов и рассеянного Невилла. Как же было хорошо... — Мисс... Тихий хлопок показался оглушающим. Вода всплеснулась и выхлестнулась за бортик, когда я испуганно села. Эльф недовольно поморщился, оценивая масштабы уборки. — Ваша одежда. Опустив принесенное на стул, эльф исчез. Появилось чувство, словно готовая одежда поторапливает меня. Намылив мочалку, принялась драить все тело. Расчесывала кожу до покраснения, желая отмыть не только засохшую грязь, пот и кровь, но и воспоминания, которые несли в себе глубокую боль. С волосами пришлось повозиться. В них клочьями застряла какая-то трава, чья-то засохшая кровь превратила локоны в сосульки. Открываю пробку, чтобы выпустить мутную воду. Подставляю лицо под чистые струи и, наслаждаясь, закрываю глаза на пару мгновений. Как же хорошо. Суставы расслабились, боль прошла, голова уже лишь поднывает — видимо, аромат шалфея, который в шампуне, немного помог. Закрываю воду, выбираюсь из ванной, вытираюсь полотенцем. На стуле нахожу обыкновенные белые хлопковые трусики и что-то короткое и серое, что больше похоже на тунику, чем на полноценное платье. Длина меня смущает. Поэтому я натягиваю и джинсы, предварительно протерев их влажными руками, стараясь хоть немного очистить. Выкрутив волосы, собираю на одно плечо. Была бы палочка... Осторожно выглядываю в спальню, а после и в коридор. Понятия не имею, куда идти, поэтому ступаю наугад. Вспоминаю о том, что мне приказали спуститься, а значит, где-то должна быть лестница. Иду в другой конец коридора, осматриваю старые обшарпанные обои, осторожно переступаю через прогнившие половицы и с еще большей осторожностью спускаюсь по лестнице. Уже на нижних ступеньках замечаю Северуса Снейпа. Он с помощью волшебной палочки левитирует коробки под стенку. Прохожу вглубь комнаты и осматриваюсь. Камин и кресло возле него, небольшой овальный стол возле окна, старое кривое пианино в углу. Весь дом выглядит старым и не обжитым, вокруг толстенный слой пыли и непонятного мусора. — Как видишь, Чико, я недавно въехал, — неожиданно начавшийся разговор заставил вздрогнуть и поморщиться, когда я услышала свое новое прозвище. — Диамас не справится сам, — заглянул в одну коробку, запечатал, отложил в сторону. — Ты будешь ему помогать. Уборка в доме, стирка, готовка обеда и ужина. Спать будешь в той комнате, в которой проснулась. За порог дома не выходить. За непослушание буду наказывать, — обернулся через плечо и окинул меня взглядом. Недовольно поморщился, смотря на магловские джинсы. — Вопросы, Чико? — взгляд метнулся к моему лицу, черная бровь сдвинулась вверх. Чувство, что меня дразнят или провоцируют, сжало горло. Захотелось нагрубить, болтнуть что-то едкое в ответ, но в голове всплыли более важные вопросы. — Что случилось с остальными? — спрашиваю, старательно избегая прямого обращения. «Профессор» не скажу, но и «господином» назвать язык не повернется. Хмыкнув, он даже обернулся, чтобы лучше видеть меня и мою реакцию на его слова. — Все мертвы, — говорит, а голос даже и не дрогнул. Зато задрожала я. — А те, кто все же остался жив, в основном это молодые особи женского пола, находятся в темницах Пожирателей. Отвернулась, сморгнув слезы, прекрасно понимая, зачем им пленницы. — Гарри, Рон?.. — шепотом вырывается из груди. — Мертвы, — с явным наслаждением сообщает он. А я не верю, машу головой в разные стороны. Хочу заставить себя прекратить плакать, но не получается. — Что ты так удивляешься, Чико, словно не видела распотрошенного Уизли и подстреленного Авадой Поттера? — слова больно хлещут сознание, которое было между сном и явью. Мертвы, мертвы — бьется в голове, в памяти кровавые ошметки и яркий зеленый луч сжимают сердце. Ужас осознания подстрекается ужасом восприятия. Как он может так спокойно говорить? Как он может быть предателем?! Мы так ему верили, Дамблдор верил, верила и я! Все время защищала и оправдывала его поступки, все время одергивала мальчишек, когда на их языках вертелись ответные грубые слова в сторону профессора. — Как вы можете?? Как вы можете так говорить? Радоваться смерти стольких людей, радоваться тому, что вы предатель! — в два шага преодолеваю дистанцию между нами и замахиваюсь, чтобы ударить, но мою руку отталкивают, и тут же руки профессора тисками сжимают мои плечи. — А разве я когда-то говорил, что я на твоей стороне, Чико? — шипит он мне в лицо, прожигая взглядом своих черных глаз. — Я Гермиона Грейнджер, — дергаю вверх руками, и сбрасываю его цепкие пальцы, и отталкиваю от себя. — И я вам не рабыня, профессор! — Да как ты?.. — мужская грудь вздымается от возмущения, на виске запульсировала венка, а ячейки ноздрей раздулись от негодования, но я прерываю его: — И не смейте меня проклинать! Я вам не объект для пыток! И вообще... — договорить не позволяет цепкая рука, которая сжала горло. Дернули вперед, прижав к мужской груди, и приподняли вверх. Вцепилась в ужасе в руку и встала на носочки, чтобы не свернуть себе шею и не задохнуться. Чувствую, как мужчина зарывается носом мне в волосы и утыкается в ухо. — Ты... — гортанно выдыхает он, — должна быть мне благодарна за спасение, — тихо и пугающе спокойно говорит. — Непростительное нынче... за спасение считают? — хриплю. Всей душой надеюсь, чтобы он понял хоть слово. — Ты будешь молить меня, чтобы я применял Круциатус, а не что-то другое... что-то более страшное... — тихие слова, уверенный голос пробирают насквозь. Почему-то нет сомнений в том, что он знает что-то ужаснее Круциатуса, и ему будет не лень попрактиковаться на мне. — Ну-ка, скажи мне, как тебя зовут? — он оттягивает мою шею назад, заглядывает в глаза. Я тоже делаю шажочек назад, дабы удержаться на носочках. Делаю глубокий вдох и не могу оторвать взгляда от его глубоких, почти черных глаз. — Гермиона, — четко произношу. Меня мама так назвала, разве я могу отринуться от своего имени? — Мг, — гортанно, не размыкая тонких губ, заключает он. Ухмылка кривит рот, и я чувствую, как в живот утыкается что-то твердое. Испуганный взгляд вниз, и глаза сами закатываются от пронизывающей боли. Рука, сжимающая шею, поднимает выше, заставляя меня болтаться, извиваясь от непростительного. Ускользающим сознанием отмечаю, что он слишком силен, невероятно силен. Суставы словно выворачиваются, и каждая косточка в теле словно дробится. С пронзительным криком выпускаю весь воздух из легких, а набрать не могу из-за адской хватки. В голове паника и боль. Задохнусь. Умру от боли. — Ну, — все резко прекратилось, и воздух вновь нырнул в легкие, как я услышала его голос, — так как тебя зовут? — мягко спрашивает и по-отечески заботливо протирает рукой влажный лоб. От его заботы и спокойствия окатывает ужасом! Как он может быть таким? Как он может так со мной поступать? Творить такое, чтобы я просто сдалась из-за какого-то чертового имени! — Гермиона. Зажмуриваюсь на секунду и впиваюсь в него взглядом, пусть ему будет стыдно! Но ему все равно. Хмыкает и вновь поднимает над полом, тычет палочку в живот и медленно, нараспев произносит непростительное: — Кру-уци-ио! И я кричу, даже не успев вдохнуть воздуха. Царапаю его руку и извиваюсь, пытаюсь избавиться от этой невыносимой боли. Еще чуть-чуть, и я сверну себе шею, так раскачиваясь на этой руке. Рыдания сжимают горло не хуже хватки профессора. Боль проносится по телу вверх-вниз, взрываясь яркими вспышками по разным участкам. Это хуже пыток Беллатрикс. Почему тогда не было настолько больно? Наверное, потому что от нее я ждала этих пыток... И разве пытки это? В Беллатрикс больше чести, если посудить. Она меня пытала, чтобы узнать про меч, а сейчас... из-за какого-то имени. Из-за чертового прозвища! Это вечность. Секунды утратили свой счет. Минуты давно утекли, и меня обняла вечность. А ужаснее лишь то, что к боли не привыкаешь, она увеличивается и приносит еще больше страданий с каждым мигом. Это невыносимо! Невнятный хрип вырывается из горла, и меня разом отпускает. — Что говоришь? — насмешливо интересуется мой мучитель. Зажмуриваюсь, глубоко вдохнув. — Чико... — Что-что? — хохотнул он. — Меня зовут Чико... — сиплю севшим голосом и падаю на пол, когда меня отпустили. — Вот видишь, совсем не сложно было это уяснить, — усмехается, окинув меня довольным взглядом. — А теперь: как же ко мне следует обращаться, мм, Чико? Издевательские нотки в голосе заставляют испуганно сжаться. Разве я могу дважды сдаться? Что сказали бы Гарри и Рон, услышав, как я обращаюсь к предателю? Мерлин, ну почему я не умерла быстрой смертью во время битвы?.. — Профессор Северус Снейп, — говорю тихо, а он улыбается. Ведь явно этого и ожидал. Опускается на одно колено на пол возле меня, и я испуганно переворачиваюсь на живот, желая взять контроль над своим ноющим телом и отползти от него как можно дальше. Но он слишком быстр, или это я невыносимо медлительна. Надавливает одной рукой на поясницу, придавливая к полу, я в ужасе оглядываюсь через плечо. Замечаю неестественный красный блеск в его глазах и слышу тихий шепот прямо возле уха. И лишь секунду спустя я понимаю, что этот блеск не что иное, как огонь, который охватил всю меня. Попытка вырваться и сопротивляться проваливается, когда я чувствую, как огонь прожигает одежду на мне, а языки пламени добираются до кожи. Еще секунду я ошарашено прислушиваюсь к ощущениям, все еще не веря тому, что он способен спалить меня заживо. Но кожа горит. И я кричу, извиваясь в этом пламени. Чувствуя себя словно уж на сковородке. Задыхаюсь от жара, от вонючего запаха горелой кожи и волос. — Ну, я жду ответа, Чико! — голос входит в рассудок, прощемляясь между моим ужасом, с трудом осознается. Ответа? Какого ответа, когда я горю? Когда я в аду! — Чи-ико, — противно протягивает он ужасно близко, и я, повернув голову, встречаюсь с черными глазами. Дьявол склонился к моей шее, языки пламени вылизывают его лицо и волосы, но ему не больно. Глаза светятся, губы кривятся. А я просто сгораю. — Круцио! — зло выкрикивает. Кажется, ему надоело мое сопротивление. А как же мне надоела боль! — Хозяин! — выкрикиваю, выгнувшись дугой в пламени, и тут же падаю на пол, когда весь мир прекращает свое существование. — Эй, очнись же... Хочешь еще наказаний? Я разве разрешал тебе терять сознание? Захотелось засмеяться, но лишь хрюкнула и тут же закашлялась. Из носа ручьем текла кровь, топила горло. Схватили за щеки и повернули голову в сторону. Так стало легче дышать. — Прекращай притворяться, — слова, словно эхо в колоколе, — иначе не сдержусь и воспользуюсь твоим состоянием. Рука легла на коленку и скользнула по внутренней стороне бедра. В голове что-то панически завыло, и я уже хотела отстраниться, отгородиться от противных прикосновений, но даже не смогла согнуть и пальца. Все тело гудело и ныло, но не пекло, что удивляло. Приоткрыв слегка глаза, я заметила свои все еще влажные волосы на плече и целую одежду на мне. Никаких ожогов, никакой прогорелой кожи. Неужели это было видение? Какая-то неведомая доселе пытка? — Чи-ико, — протянул голос, а рука сжала бедро. От отчаяния захотелось зарыдать. Господи, как же хотелось поплакать, волком взвыть и разрыдаться, чтобы отпустило. Но и это не удается... Что-то темное тянет вниз. Последними до сознания доносятся ругань и топот ног по деревянному полу.