"Поиск". Грани восприятия

Девятнадцать лет назад. Деревня Хира’а, Народ Огня.       В день возвращения Джинзука и Рины Икем приготовил вкусный ужин и подготовил всё для чая. Остаток вечера он сидел, как на иголках, бесконечно выбегая на дорогу и высматривая экипаж.       Наконец, почти в одиннадцать часов ночи к забору подъехала почтовая карета. Икем бросился за ограду, к дверце кареты. Распахнув дверцу, молодой человек увидел лежащего на сидении бледного судью и, кажется, постаревшую на несколько десятилетий, сгорбившуюся на противоположном сидении Рину.       Икем рассчитывал, что вернутся они не в радужном настроении, а потому не очень удивился. Ещё будет время расспросить о свадьбе, когда они все будут готовы к разговору. Больше всего его беспокоило состояние Джинзука.       — С возвращением домой, — начал Икем в качестве приветствия.       — Слава духам, добрались, — почти беззвучно откликнулась Рина и попыталась встать, но тут же рухнула обратно на сиденье.       — Что с вами? — встревоженно воскликнул Икем.       — Вы там побыстрее выбирайтесь, — буркнул возница. — Уже ночь, а мне ещё на ночлег на почтовую станцию ехать часика почитай что два из вашей глухомани. Я и так целый день трясся сюда. А завтра придется часов десять-двенадцать возвращаться обратно.       — Вы не хотите переночевать здесь, почтенный? А утром пуститесь в обратный путь без заезда на станцию, — Икем ляпнул первое, что пришло ему в голову, и осекся. Бросил виноватый взгляд на госпожу Рину — как она отнесется, что он так по-хозяйски распоряжается в её доме?       Но Рина только похлопала его по руке и кивнула головой.       — Вот ведь спасибо! — просиял возница. — Видно, что сынок ваш человек добрый, понимающий! А то дали мне этот королевский указ «доставить как можно скорее», а я ведь не железный сутки на заду по ухабам трястись.       — На том и порешим, — подвел итог Икем. — Заводите карету во двор. Видите ту постройку? Это стойло, можете пока распрячь вашего комодоносорога. Там есть и мешки с зерном, и ведро с водой. А потом проходите в дом, будем ужинать. А я пока помогу им выйти из кареты.       — Эй, парень, — внезапно позвал возница, — ты мать-то выведи, да вещи достань, а папашу твоего я тебе вынести помогу. Сам-то он не ходит — больно худо ему. Его и в карету добрые люди заносить помогали.       Помрачнев от этой информации, Икем кивнул головой и прошел вслед за каретой во двор. Там ему пришлось воспользоваться помощью возницы и для того, чтобы вывести госпожу Рину — ноги отказывались слушаться пожилую женщину и постоянно подкашивались.       — Что с вами? — ещё раз спросил Икем.       — Ничего. Ноги затекли. Мы ехали трое суток подряд, останавливаясь только на короткий ночлег. Икем, ты осторожно перенеси Джинзука в комнату, ему надо как следует отдохнуть.       Икем кратко кивнул головой и повел едва ковыляющую женщину к дому, усадил в большой комнате и вернулся к карете. Они с возницей — мужика звали Кеичи — подхватили лежащего в беспамятстве судью — один за плечи, а второй за ноги — и пронесли в комнату супругов, уложив на кровать. Потом Кеичи пошел распрягать и обихаживать усталого комодоносорога, а Икем занялся разгрузкой вещей. Хотя, что там за вещи — сверток с одеждой, да ящичек с целебными средствами госпожи Рины.       Вернувшись с багажом в дом, молодой актер увидел, что женщины в комнате нет. Пройдя в спальню супругов, он обнаружил жену, сидящую возле мужа. Картина странным образом напоминала ту, что он увидел, когда прибежал в этот дом после отъезда Урсы.       — Госпожа Рина, вот ваши снадобья, — сказал Икем, протягивая ей ящик. — Что из этого надо дать господину судье?       — Ничего, — медленно покачала головой женщина, не сводя глаз с мужа, — всё, что можно, я уже дала в дороге. Теперь ему надо отдыхать. Надеюсь, завтра он придет в себя.       — Тогда я сейчас разогрею ужин, накормлю возницу и принесу поесть вам. Может, господину судье нужно хотя бы выпить чаю?       Госпожа Рина только покачала головой и снова застыла в своей скорбной позе.       Вернувшись на кухню, Икем занялся разогревом позднего ужина и заваркой чая. Пять минут спустя в кухню вошел возница и направился к рукомойнику мыть руки.       — Почтенный Кеичи, — обратился к нему Икем, — ужин сейчас будет.       — Угу-угу, — буркнул мужик, вытер руки полотенцем и сел за стол. — Слушай, парень, я тебя тут спросить хочу, очень уж любопытственно. Я сначала не понял, но ты же вроде не сын этим людям. «Господами» их кличешь, да «выкаешь».       — Я… — Икем замер над сковородой, не зная, как определить свой статус. — Я был другом их дочери. Сейчас она вышла замуж и уехала, а я присматриваю за её родителями.       — «Друг», да? Что-то не похож ты на простого «друга». Что, другой парень оказался лучше? И чего тогда не он о них заботится?       Икем стиснул пальцы на ручке сковородки, подавляя желание запустить ею в доставучего гостя.       — Он не «оказался лучше», — процедил юноша сквозь стиснутые зубы. — Он забрал её силой, потому что она самая красивая девушка на свете, и он так захотел. А до её родителей ему и дела нет. Сам видишь, как они со свадьбы возвращались.       — Да уж, как с похорон. Ты, парень, не горячись. Не хотел тебя обидеть. Просто очень уж любопытно стало: первый раз вижу, чтобы о чужих стариках так переживали, как переживаешь ты. А вор-то твой, видать, из знатных будет — на их подорожной стояла королевская печать.       — Знатнее не бывает, — проскрежетал себе под нос Икем и рывком снял сковороду с огня.       Разделив тушеные с мясом овощи на две тарелки, он добавил к ним свежей зелени и по куску хлеба. Одну порцию он поставил перед Кеичи, а вторую — на поднос. Затем принес чайник с заваренным чаем, налил чашку и поставил её на поднос, а чайник оставил на столе для возницы. Взяв поднос в руки, молодой человек, ни слова не говоря, отправился в комнату супругов.       Рина сидела в той же позе, в которой он её оставил, и смотрела на мужа.       — Вот, покушайте, госпожа Рина, — ласково произнес Икем и поставил поднос на прикроватный столик. — А потом ложитесь спать. Вам надо отдохнуть с дороги, как и судье Джинзуку.       Рина не шевелилась. Потом она тихо заговорила.       — Нам даже не дали поговорить наедине. Нам не позволили подойти к ней ближе, чем на метр. И когда она прощалась с нами, то прощалась навсегда… я видела это по её взгляду. — Женщина вскинула не него внезапно наполнившиеся слезами глаза. — Не будет никаких писем, Икем. И уж точно не будет никаких встреч. Моя девочка… моя единственная девочка ушла навсегда… И всё из-за моего наследия… всё из-за меня…       Икем стоял столбом, не в силах осознать этот новый удар. Не будет никакой связи с Урсой, никаких вестей от неё… Тогда какой смысл ему быть здесь? Уйти… Немедленно уйти в Долину Забвения, чтобы покончить с этой невыносимой болью. Что бы ни ожидало его там, не может быть хуже этой пытки…       Нет.       Нельзя.       Пока Джинзук и Рина здесь — нельзя. Он дал слово Урсе. Он его не нарушит. Он уже выбрал, как ему жить.       Он подошел и несмело обнял госпожу Рину, и женщина обхватила его за талию, уткнулась лицом в живот и разрыдалась. Икем держал её, пока женщина не выплакалась, потом подал ей чашку остывшего чая. Госпожа Рина взяла чашку и принялась медленно потягивать напиток. Дешевый фарфор позвякивал о её зубы. Опустошив чашку, она поставила её на поднос и улыбнулась дрожащей улыбкой.       — Уже второй раз ты поддерживаешь меня. Спасибо, Икем. А теперь, пожалуйста, иди спать. Я тоже лягу. Завтра надо будет позаботиться о Джинзуке, приготовить новое, более действенное средство. Сейчас нашей главной задачей будет поставить на ноги моего мужа.       — Да, — согласно кивнул головой Икем. — Спокойной ночи, госпожа Рина.       — Спокойной ночи, мой мальчик.       К тому времени, как Икем спустился вниз, возница уже клевал носом за столом. Посуду он вымыл и оставил возле рукомойника. Молодой человек принес из платяного шкафа бельё и постелил в большой комнате. Потом он растолкал заснувшего Кеичи.       Зевнув так, что чуть не вывернул челюсть, мужик проморгался и пошел укладываться.       Икем ушел в комнату Урсы, которая теперь будет его, упал лицом вниз на неразостланную кровать и тут же провалился в сон.       Утро наступило быстро и было полно обычных хозяйственных хлопот. Позавтракав и отправив возницу восвояси, Икем пошел на работу. Закончив, как обычно, в пять, он поспешил домой, торопясь узнать новости о здоровье судьи.       Новости были неутешительные. Судья пришел в себя днем, но был очень слаб и не мог вставать с кровати. Ему было трудно дышать и больно шевелиться. Икем с Риной сели разрабатывать новое расписание, по которому отныне будет жить их семья.       Следующие три недели они боролись за жизнь Джинзука, но битва оказалась проигрышной — в начале четверной недели судья Джинзук тихо скончался ночью во сне.       В то утро Икема разбудил отчаянный вопль Рины. Молодой человек кубарем скатился с кровати и бросился в комнату супругов. Рина в одной ночной сорочке, обливаясь слезами, трясла мужа за плечо и отчаянно звала по имени.       Ответа не было.       Икем бросил один взгляд на тело судьи, потом подошел и обнял госпожу Рину. Женщина внезапно выпрямилась в его руках и как будто одревенела. Её рыдания стихли.       Несколько бесконечных минут они стояли так, пока Рина не похлопала Икема по руке и не попросила отпустить её.       — Госпожа Рина? — с тревогой спросил Икем, отходя в сторону.       Его пугала эта внезапная странная деревянность и бесчувственность Рины. И вообще в последние недели вдобавок к его тревогам за всё ухудшающееся здоровье Джинзука присоединилось беспокойство за душевное состояние Рины. Женщина почти полностью забросила домашних животных и свои цветы в теплице, уделяя внимание только тем растениям, что нужны были для приготовления снадобий для Джинзука. Её перестала волновать чистота в доме. Вся забота о хозяйстве теперь полностью легла на плечи Икема. Икем видел, что хозяйка дома стала часто прибегать к своим средствам — она не могла заснуть ночью, не выпив дозу снотворного. Молодой актер часто замечал, что, оставшись одна, женщина замирала и сидела, глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами. Каждый раз он спешил разрушить её неподвижность словами или какой-то шуткой, отвлечь её на какое-нибудь приятное для неё дело. Или просто хоть на что-нибудь. Как правило, единственным действенным вариантом было отправить её выполнять какую-то работу на пользу Джинзуку.       Икем даже соорудил в саду под деревом большое деревянное сидение с подлокотниками и ступенькой под ноги, которое можно было обложить подушками и усадить туда господина Джинзука. Рядом он ставил маленький столик для чая и выносил стул для госпожи Рины — после возвращения из столицы женщина не отходила от мужа ни на шаг, постоянно держала его за руку, словно пытаясь удержать. Молодой человек следил, чтобы вечера супруги проводили на свежем воздухе, в тишине и спокойствии. Он даже развлекал их, разыгрывая отрывки из своих спектаклей. Иногда ему удавалось добиться смеха у господина судьи. А тогда уж и госпожа Рина начинала улыбаться слабой, призрачной улыбкой.       И все его усилия пошли прахом.       — Я в порядке, Икем, — заверила совершенно спокойным голосом госпожа Рина. — Я уже взяла себя в руки. Сейчас нам надо достойно подготовить проводы в последний путь. Только это мне и осталось. Дай минуточку, чтобы я собралась с мыслями.       — Ни о чем не тревожьтесь, госпожа Рина. Можете доверить всё мне, — поспешно заверил её Икем. И тут же подумал, что, может быть, Рине будет лучше сейчас уйти в хлопоты с головой. Может, она тоже леопардовая акула в душе. — Давайте пройдем в большую комнату. Посидите немного, придите в себя. А я сбегаю к соседям и попрошу сообщить в деревню. Кремация должна состояться на закате, и, думаю, многие жители деревни захотят прийти попрощаться с господином судьей.       — Да, — отстранено кивнула головой Рина. — Вероятно. Я пойду в теплицу, побуду там. Приготовлюсь к… приготовлюсь. А когда ты придешь от соседей, мы вместе подготовим Джинзука.       Икем кивнул головой, подумав, что пребывание в теплице среди столь дорогих сердцу госпожи Рины цветов и растений сейчас пойдет ей на пользу. И вряд ли она успеет что-то натворить — его не будет минут десять максимум. Он только туда и обратно.       Верный своему слову, Икем вернулся ровно десять минут спустя в сопровождении трех соседей: господина Акиры, его жены, госпожи Сумико, и их старшего сына, Шина.       Только услышав трагическую весть, господин Акира тут же предложил свою помощь в организации погребения и послал младших детей сообщить новость остальным соседям, а так же передать, что кремация состоится на закате в доме судьи. После этого он и двое его старших домочадцев поспешили вслед за Икемом в дом усопшего.       Войдя в дом, соседи первым делом прошли в теплицу, чтобы высказать соболезнования теперь уже вдове Джинзука. Они обнаружили женщину за работой — она ходила по своему саду и собирала разные цветы и листья в маленькую корзиночку. На её рабочем столе уже стоял собранный аппарат для получения экстрактов.       Господин Акира и его семья вежливо поклонились, сложив руки в знак Пламени, и выразили свои соболезнования и скорбь по поводу кончины такого замечательного человека и справедливого судьи. Госпожа Рина ответила им вежливым поклоном и поблагодарила за участие и готовность помочь в трудную минуту. Затем все они прошли в спальню, чтобы выказать уважение покойному.       Совершив все положенные формальности, принялись распределять работу. В итоге, женщины остались в комнате, чтобы подготовить тело к кремации и переодеть покойного в траурную белую одежду, в которой его и сожгут. Господин Акира с Шином прошли во двор, чтобы сложить из дров погребальный костер. Икему было поручено развесить по дому и на воротах белые полотнища — знак траура. Поскольку молодой человек довольно споро управился с этим заданием, то пошел во двор помогать остальным мужчинам складывать костер и рубить дрова. Когда они уже считали работу законченной, из дома вышла госпожа Рина, осмотрела собранное ими сооружение, покачала головой и приказала добавить дров — она хотела быть уверена, что её мужа будет ждать быстрый и легкий путь в объятия Агни.       К полудню все приготовления были завершены. Соседи ушли домой, обещав вернуться на закате. Икем и госпожа Рина остались сидеть в большой комнате за маленьким столом.       — Госпожа Рина, вам надо попытаться поесть и поспать перед церемонией, — наконец нарушил тишину Икем.       Сидевшая перед ним женщина слегка вздрогнула и как будто очнулась ото сна.       — Нет, некогда мне отдыхать. Ещё надо кое-что успеть. Да мне и кусок в горло сейчас не полезет. А уж про сон и говорить нечего. Я пойду, поработаю в теплице. А ты можешь отдыхать, Икем. Ты же сегодня трудился куда больше меня.       — А что за снадобье вы варите? — поинтересовался Икем. Его терзало нехорошее предчувствие, и он решил глаз не спускать с госпожи Рины. Она сейчас явно не в себе.       — О, это… успокоительное. Я без него сегодняшнюю церемонию не вынесу. И я выпила столько успокоительных зелий за последнее время, что эффект их действия ослаб. Мне нужен новый рецепт.       — Хорошо. А можно… я побуду с вами это время? В теплице?       — Мне будет приятно, — ласково кивнула ему Рина. Икем чуть успокоился.       Весь остаток дня Икем нёс вахту в теплице, пока госпожа Рина возилась со своим лекарством. В те часы, что она ждала, пока закончится процесс экстрагирования, вдова писала прощальную речь. Женщина закончила приблизительно в семь вечера, за час до заката.       Когда вдова приготовилась выпить готовый препарат, Икем остановил её, накрыв стакан рукой.       — Госпожа Рина, я тоже очень нервничаю. Можно и мне вашего успокоительного? — Молодой человек испытующе смотрел в глаза пожилой женщине.       Госпожа Рина слабо улыбнулась, похлопала его по руке и протянула стакан со словами:       — Только один глоток. Средство очень сильное, чтобы на меня подействовало, а ты вообще можешь сонным во время церемонии свалиться. Не хотелось бы опозорить память Джинзука.       Молодой человек поднес стакан к губам, внимательно наблюдая за госпожой Риной, но та стояла спокойная и отрешенная. В конце концов, молодой человек мысленно махнул рукой, решив, что ему уже всё равно, и сделал глоток. После этого госпожа Рина забрала у него стакан и залпом допила остальное.       Они прошли в свои комнаты, омылись полотенцами в тазу, переоделись в чистую одежду и надели поверх белые траурные халаты. Икему пришлось взять халат Урсы, который был ему жутко мал.       Икем спустился в подвал, где под большими, накрепко залитыми сургучом крышками хранились три кувшина с горючим минеральным маслом для кремации. По традиции Народа Огня в доме хранилось столько кувшинов, сколько было членов семьи. Случайно разбить такой кувшин было крайне дурным предзнаменованием.       Икем взял один кувшин в руки и уже собирался подниматься наверх, как его остановил голос Рины.       — Возьми два.       — Что? — с удивлением переспросил Икем. — Зачем?       — Это для… Урсы. Она никогда больше не вернется домой, и я хочу сжечь её масло вместе с маслом отца.       — Но… но это очень дурное предзнаменование, госпожа Рина. Не будет… не будет ли вреда Урсе? Может, духи отвернутся от неё за это.       — Они уже отвернулись от неё. От всего нашего рода. Бери, или я спущусь сама.       Не осмелившись устраивать спор, когда во дворе уже собирались соседи, Икем неохотно подхватил второй кувшин. Как только он поднялся из подпола, Рина тут же забрала у него сосуд и взамен протянула лист бумаги.       — Что это? — спросил молодой человек.       — Это то, что я хочу, чтобы ты прочитал, когда наступит твоя очередь проститься с Джинзуком. Прочитай письмо, а потом можешь добавить то, что захочешь от себя. И ты выйдешь после меня, потому что после меня ты был самым близким Джинзуку человеком.       Молодой человек растерянно взял свернутый и запечатанный лист бумаги, после чего они вышли во двор. Все тихие разговоры умолкли.       Госпожа Рина почтительно поклонилась пришедшим соседям и поблагодарила их за визит. Жители деревни как один уважительно поклонились ей в ответ.       После этого Икем и ещё трое мужчин вынесли из дома тело судьи Джинзука. Все соседи склонились в низком поклоне, сложив руки в знак Пламени, и не разгибались, пока покойного не уложили на его огненную постель. Тогда госпожа Рина попросила Икема полить костер минеральным маслом и поджечь. Второй кувшин она продолжала держать в руках, и Икем начал надеяться, что женщина откажется от своей безумной и опасной идеи.       Пламя занялось и ярко вспыхнуло, принявшись облизывать облаченную в белое фигуру. Наступило время прощальных речей. Легок и радостен будет путь в объятия Агни для того, чьи прощальные речи не смолкают, пока горит костер.       Стоя в шаге от госпожи Рины, Икем поежился. Несмотря на пламя большого костра, ему было холодно. Пальцы на руках и ногах даже как будто онемели.       Первой взяла слово вдова. Икем непослушными пальцами нащупал за пазухой запечатанное письмо, ожидая своей очереди.       — Почтенные соседи, мы собрались здесь, чтобы проводить в объятия Агни Джинзука, сына Тэкэо и Томико, моего мужа, отца Урсы. Мой муж был достойным человеком, справедливым и беспристрастным судьёй, любящим отцом. — Соседи согласно кивали головами, некоторые женщины украдкой утерли слезы. — На нашу с мужем долю выпало много счастья и одна большая беда, которая и сгубила его. Должна признаться, что принесла эту беду в нашу семью я. Пламя Агни очищает, поэтому я надеюсь, что сегодня все наши несчастья и злой рок сгорят, оставив нашей дочери счастливое будущее.       Джинзук был справедливым человеком, никогда не оставался глух к чужим бедам. Многие из вас это знают. — В толпе десятки жителей закивали головами. — Но громче моих слов о любви к нему людей говорит то, что я вижу перед собой всю деревню. Всё взрослые жители деревни пришли проститься с ним и добавить своё прощальное слово к моему, дабы быстрее вознести его к Агни.       У Икема чуть не подогнулись колени. Он почти не чувствовал рук и ног от наплывающего холода. Ему пришло в голову, что, наверное, он всё же был прав в своих подозрениях, что госпожа Рина решилась-таки на страшный грех, и он заодно с ней, но его это странным образом не пугало. Конец приближался.       Госпожа Рина продолжила:       — Мы с мужем будем благодарны вам за каждое слово, которым вы проводите нас. Потому что я хочу возродить старинный обычай и уйти вместе с тем, с кем шла по жизни. Пусть все несчастья нашей семьи уйдут с нами!       С этими словами женщина метнулась вперед, к костру. Сообразив, что она вознамерилась делать, Икем попытался схватить обезумевшую от горя вдову, но лишь упал на колени, не в силах пошевелиться. Соседи закричали и тоже ринулись вперед, но стояли далеко и совершенно не успевали.       Госпожа Рина прыгнула на костер и прильнула к груди мужа. Кувшин, который она держала перед собой, от удара разбился. Огненный столб, казалось, коснулся неба. Даже покоритель огня не смог бы совладать с таким, чтобы спасти несчастную.       Жители застыли в шоке. Затем раздался женский вопль. Второй. Третий. Люди падали на колени и молили Агни о милости к вдове. Кое-кто, вспомнив старые традиции, славил верность и добродетели ушедшей пары. Кто-то затянул гимн Агни. Его поддержали другие, постепенно сливаясь в хор.       Икем стоял на коленях и молчал. Смотрел на бушующее пламя. Чувствовал, как постепенно возвращается в тело тепло и способность двигаться, как начинают болеть полученные легкие ожоги от полыхнувшего костра. И понимал, что его снова оставили позади.       Что он снова оплошал.       Потом он перевел взгляд на смятое письмо и порывисто сломал печать, попутно разорвав бумагу.       «Дорогой Икем!       Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду в объятиях Агни вместе с моим любимым мужем. Не печалься обо мне — благодаря моему зелью я ничего не почувствовала, кроме ласкового тепла нашего духа-покровителя. Теперь все наши горести окончены.       Я не могу выразить словами ту благодарность, что мы испытываем к тебе. Ты был единственным, что позволило нам выстоять так долго. И Урса выбрала лучшего и достойнейшего из юношей, когда избрала тебя. У меня разрывается сердце, когда я думаю о том, насколько безжалостно судьба поступила с вами. А потому, на правах твоей почти что матери позволь пожелать одно: живи и будь счастлив. Злой рок преследует нашу семью, губя все ростки счастья, так пусть же он не коснется тебя, сгорев вместе с нами. Оставь нас, призраков прошлого, и живи дальше. Всеми силами оставшейся у меня души я желаю тебе счастья,       Рина».       Икем выронил письмо. Встал. И пошел.       Перед ним лежала только одна дорога. Примечание: Этот эпизод основан на печально знаменитом индийском обычае самосожжения жены после смерти мужа (сати). Сейчас этот обряд запрещен законом, но до сих пор есть случаи его исполнения. Хочу отметить, что самосожжение в результате сати не считается самоубийством (которое запрещено и осуждается в письменах), а рассматривается как акт священного почтения, который должен очистить супружескую пару от накопившегося греха, гарантировать им спасение и обеспечить воссоединение.