Я даю тебе адреналин

The Letter Black — Hanging On By A Thread

      Утро, наступившее по привычке в семь утра, выдалось довольно холодным и туманным. Солнце практически не выглядывало из-за пышного слоя серых облаков, размытыми бледно-желтыми лучами касаясь крон деревьев, передавая это свечение в сад, а после и в дом — в остывшую за ночь от отсутствия отопления мою комнату.       Поёжившись, я потеплее укуталась в одеяло, вяло моргая заплывшими после сна глазами. Озябшее тело требовало тепла, и завернувшись в ничуть не греющее одеяло, я степенно прошла через зал на кухню, ставя на большую газовую конфорку поцарапанный местами старенький чайник. Умывание в заледенелой бане и последующий завтрак в привычной тишине с редким гоготом уток со двора пролетел в ещё мутном после ночи сознании скованными действиями, аппетитными запахами, посудой…       Смыв с тарелки вспененное чистящее средство, я мимоходом глянула на запыленные настенные часы, стрелками показывающие, что на все дела у меня ушёл без каких-то нескольких минут один час. Туман постепенно сходил, орошая землю и кудрявую, изумрудную траву бодрящей росой, смешавшейся свежим запахом воды с не менее приятным ароматом распустившихся бутонов роз. Непривычно начинать день вот так: никого не ожидая, не торопясь… Но, в этом есть и свои определенные плюсы.       Выглаженное с незапамятных времен платье одиноко покоилось, вися на деревянной вешалке в шкафу, в ожидании своего часа оказаться наконец-таки примеренным и одетым хоть куда-нибудь, пусть даже и в такую глушь, как наше село. Родители позвонили за пару минут до моего ухода, уделив интересующим их вопросам не больше получаса, больше рассказывая о своём путешествии, знаменитых китайских местах, кухне, людях… На мой вопрос о том, как долго ещё они будут бороздить просторы Сычуаня, Цинхая и тому подобных, они лишь скромно умолчали, сославшись на то, что им уже пора идти — очередная экскурсия. Оставалось пожелать им лишь приятного отдыха, самой отправляясь никуда иначе, как в школу, в которой наверняка есть работёнка в виде ремонта или типичной мойки полов за символическую цену. Но, по вине случая, моя давняя задумка накрылась медным тазом. У главных ворот дома меня ждал подкативший видимо совсем недавно полицейский уазик, с сидящим за рулём местным участковым — Николаем Сергеевичем.       Со звуком заглушенного мотора ладонь самопроизвольно сжала рукоять сумки. Я уже прекрасно знала, что появление данной персоны не сулило ничего хорошего, а конкретно для всей нашей семьи в целом. И, раз уж он здесь, то определенно что-то случилось. На душе стало непривычно тревожно… Только этого мне не хватало для полного счастья. — О, Дарья! Как я вовремя, всё разбудить боялся, а ты не спишь, — захлопывая железную дверцу машины, радостно начал он. — Брат дома? Или небось опять с Любахой по границам лазает? — Здравствуйте… — сминая в горле комок через дрожь. — Да, папа с мамой как обычно, Вы угадали. — Вот оно как, — постучав пальцами по ремню, протянул он. — А Полинка? С тобой? — не давая мне вставить нужного слова. — Нет, я одна. Проходите, не на улице же объяснять, что опять случилось будете, — выдавливая из себя улыбку, иронично утвердила я.       Сердцебиение всё никак не унималось, бешено прыгая в груди с толикой слабой боли. Окатившая ноги слабость изнуряла мышцы, и зайдя на кухню, предварительно поставив ещё не успевший остыть чайник на плиту для грядущего чая, я незаметно прижалась спиной к раковине, пытаясь привести состояние и нервы в норму. Николай Сергеевич же, сняв с головы шапку, уместив её на столе и поджав кожаную папку под мышку, по привычке сел в стоящее с краю у входа в комнату кресло, изучающе блуждая по кухонному гарнитуру взглядом, иногда поглядывая на потёртые в некоторых местах полы. — Да-а-а… И не тяжело тебе? Одна всё-таки. Неужто успеваешь всё сама делать?       Помедлив с ответом, отвлекаясь на закипающий чайник, я вразумительно покачала головой, дав понять, что для меня это совсем не ново и со временем можно привыкнуть ко всему, к чему хочешь. Да и работать то тут… Живности мало, а дитя вроде и без криков слушается. Послушная, характером в папу. — Вам кофе или чёрный чай? Есть зелёный… — Повременим пока, я ведь по делу, — отрезал он тоном, от которого стало дурно.       Мужчина огляделся, будто ища зацепку для какого-либо обвинения. Серые глаза проницательно прошлись взглядом по моему лицу, бессловесно говоря, что их хозяин настроен куда серьёзней, чем я предполагала. — Вчера, около девяти-десяти вечера, ты ничего не слышала рядом с родником, лесом? — Нет, — перебирая в мыслях события прошедшего дня. — Я слушаю музыку в это время. — А рыбаки, охотники, подозрительные личности? Никого не видела? — не унимался он. — Насчёт родника не могу быть уверена, но в лесу вчера точно никого не было. Только я и племянница, и то днём. Вечером мало кто ходит.       Сергеевич призадумался, медленно записывая видимо данные мной «показания» на листок, плавно водя по нему синей гелиевой ручкой. Странно видеть его таким усердным, особенно в четверг, как рассказывал когда-то он сам — «всемирный день дежурной халтуры».       Внутри не унималось чувство беспокойства и, пожалуй, любопытства, вызванного таким странным появлением с утра. Заварив чай, я всё же поставила на стол горячую чашку и пиалу с вареньем, тихонько пододвигая это всё к незваному гостю. Не поднимая от бумаг взгляд, он всё же сделал пару глотков, завершительно захлопывая вложенный в руку потрепанный органайзер. — Что ж, извини, что потревожил так рано. Всего доброго! — подойдя к двери. — Не забывай закрываться на ночь. — Дядь Коль! — позабыв о всей этике, как ушибленная, вдруг прикрикнула я. — Так что случилось?       Остановившись под скрип порога, я замерла в метре от мужчины, соблюдая достаточную дистанцию, чтобы расслышать явно негромкий ответ и передать забытую на столе форменную фуражку. — Даш… — сипло, почти с болью в голосе начал он, как вдруг резко замолчал, нервно тряхнув папку от несуществующей пыли.       Поперхнувшись, Николай Сергеевич протяжно закашлялся, зажимая рот кулаком и одновременно с этим отрицательно мотая головой. Ситуацию спасла стоящая у входа деревянная скамья, на которую я усадила его при первом же тошнотном позыве. Рванувшись в дом, я быстро вынесла ему стакан кипяченной воды, помогая осушить его трудными, рваными глотками, придерживая за керамическое дно.       Испуг прошёлся по телу, истязая его волнами судорожной паники, мути… Увиденное им явно потрясло закалённое полицейское сознание, иначе нельзя судить по его самочувствию.       Мы сидели так с минуту. Он опустил голову, лбом опираясь о ладонь и смотря в плиточный устел порога. Вытащив из ещё весящей на боку сумочки пару таблеток валерьянки, я осторожно протянула их мужчине, но тот не отреагировал, лишь устало вздохнув и устремив потухший взгляд на построенный через огород парник.       Я надеялась, что он скажет сейчас что-нибудь несерьёзное… Кражу стога сена, драку, перепалку между шумными соседями… Но не это, нет. — Мне тяжело это осознавать, действительно тяжело, но… — голос его сел, и на секунду мне показалось, что мужчина вот-вот расплачется, как ребёнок. — Сегодня утром в лесу нашли труп Вени. Он пропал вчера вечером.       Я сжалась, ощущая, как кровь стынет в жилах с осознанием произошедшего. Мозг осмысливал произнесённое с тягучей болью и непониманием. — Вени… — выронила я, едва размыкая губы. — Вени Усольцева?!       Ужас сковал дыхание, и зажав ударивший волной тяжести живот руками, я пусто окинула землю блуждающим в аффекте взором. На тот момент невозможно было сказать, что смешалось во мне от услышанного, но не полностью осознанного. Я испугалась, зажавшись от паники в три погибели и смотря, как подрагивают онемевшие пальцы на моих руках. Слёзы медленно накатывались на глазах, пока с губ не слетел надрывный вздох. — Как?..       Дыхание примяло голос, превратив его в шепот. До сознания просто не хотело доходить, что его, ровесника моей Полюши, младшего братика Дениса, маленького приветливого мальчика, любимца семьи… Убили? — Что с ним сделали? — на последних нервах выдала я. — Расчленили. Виновники ещё не пойманы. — тихо, точно так же как и я — с болью в голосе. — Осведомили только родителей, его брат ещё не в курсе. Не думаю, что нужно сообщать ему это сейчас. Он ведь не здесь, насколько я помню.       Я молча кивнула, размазывая на щеках солоноватую жидкость. Всё слилось воедино: дорога до машины, прощание, слабое успокоение дяди и обратный путь в дом. Тошнота скрутила тело как при болезни, у меня упало давление, а рыдания просочились уже после первого представления об этой ужасной картине. Расчленили ребёнка. Вспороли тело, выпотрошили, изломали кости… И бросили. Как требуху домашнего скота, а не человека...       Ближе к обеду, пытаясь успокоить нервы на свежем воздухе, я наблюдала, как спускаются с горы в дальний от тополиного, сосновый лес, несколько полицейских машин. В три по полудню, с Питера, наплевав на роуминг, мне позвонил Денис. Рассказал, как хорошо им здесь с Катей и другими на художественном съезде. Оповестил, что уже через неделю будет дома, и купил специально для братика какую-то навороченную игрушку. А я, прижавшись к холодной кирпичной стене, тихо глотала слёзы, не в силах больше вынести это — повесила трубку.       Дрожащими руками я открыла на телефоне папку с фотографиями, на которых в обнимку с моей племянницей стоял он. Ни в чём неповинный ребёнок.

***

      Вечернее зарево устилало небосвод, обволакивало тонущее в западных далях солнце, гнало стрелки часов к восьми вечера, остужая дневной пыл холодом северного ветра, запахом измороси, неожиданного осеннего прилива.       Я не торопясь втолкнула завязанные, но через чур длинные шнурки кроссовок в ещё одну петельку. Ветер хлестал по щекам, путая и вороша на голове волосы, попадающие ненароком отдельными прядями в глаза. Покончив с обувью, я встала, перекинув через плечо потёртый джинсовый рюкзак ещё детсадовских лет, хранящий в себе запакованную игрушку машинки. Для него, для Вени…       Висящий с помощью зацепки на рукаве фонарик побрякивал полуотвалившейся покрышкой, сопровождая мой шаг этим звуком вплоть до калитки, за которой начинался пригорок, а затем и лес, пока не сдержав нервы, моя рука на автомате запрятала его в широкий карман спортивной чёрной ветровки.       Глаза пощипывало от утренних слёз и недостатка сна, а нахлынувший в недавние часы ветер только подливал в огонь масло.       Чилижные колючки цеплялись за штанины брюк, пахло свежестью, тополем, немного — хвоей. Обшагивая многочисленные муравейники, я вышла на ближайшую дорогу, ведущую в лес. Солнце почти село, а значит следовало спешить.       Широкими шагами я преодолела давно знакомые запутанные тропы смешанного леса, свернув по заброшенной тропе лесничего в самую чашу, где начинались сосны. Смазанная влажностью земля свидетельствовала разрыхленными сгустками грязи от шин о недавнем присутствии здесь полицейских. Лучи почти севшего солнца уже не могли прорваться сквозь густые дебри. Включив фонарик, я, прищурившись, проследовала по искусственной дорожке серебристого света в заросли папоротника, где виднелся ещё свежий след провалившейся в грязь ноги. Прорубленные местами сосны, с растущими на уже старых пнях чагами заграждали путь, а впереди, через пару десятков шагов, виднелся древесный вал. Поваленные корни великанов источали ссохшийся запах былой сырости, плесени, земли. Могильный смрад витал в воздухе, захватывая изломленный чем-то пейзаж. Подсевший фонарик с трудом освещал сильные завалы. Такого никогда не было раньше, даже во время сильных дождевых паводков…       Миновав очередной переломанный ствол сосны, я увидела то, что искала. На душе заскребли кошки…       Вот оно. То место, где нашли его тело.       Небольшая поляна, полная пней и острых сучков, торчащих подобно копья из игольчатого ковра опавших и пожелтевших иголок. Закат окатил местность оранжевым заревом, играя потоками ветра с листьями, массивными и высокими стволами, творя свою бесовскую и обетованную песнь. У раскидистых веток ближайшей хвои, опираясь об лысую поверхность ствола, кто-то оставил похоронный венок с его именем.       Подойдя ближе, опустившись на колени, я положила рядом с ним небольшую игрушку машинки, не выдержав напора чувств и разревевшись, сжимая в руках жёсткую пластмассовую упаковку подарка. В ушах завывал ветер, колени дрожали от холода и сырости почвы, душу давили страх, боль, сожаление… Что-то въелось в душу порывистым отчаянием, обрывая все светлые надежды, эмоции… Я всё ещё не верила, и не хотела верить.       Солнце село, оставив за собой мрак мерцающих крон деревьев, уединение, пропавшие крики птиц, сменившиеся тишиной — полной, пронзающей. Затекшими пальцами я с трудом стряхнула с колен налипшую грязь вперемешку с иголками и соком гниющих трав. Карманный фонарик погас, а затем снова включился, тускло образовав в паре шагов от меня небольшой лимб света, хватающий всего на один или два метра. Невыносимо пекло лицо, щипало глаза, маленькие ранки на пальцах и одну на подбородке. Не останавливая шаг, я прикрыла веки, пытаясь хоть как-то успокоить зрение и остановить новый ручей противных слёз. Открыв глаза, я не сразу поняла, что они уже привыкли к сумраку, и всё, что стояло передо мной в тот момент — не игра лунного света.       Камень осел в сердце, пуская по жилам весь тот страх и ужас, лопнувший и парализовавший нервы, впившийся в тело, разрушивший здравый разум. Оно стояло напротив, совсем рядом, аномально высокое, худое, пугающее. Уходящее в высоту не менее чем на три метра, склонив безликое подобие головы набок. То, что было на рисунке… То, что снилось в кошмарах… В похоронном костюме… Существо с алым галстуком!.. — Господи…       Ноги не слушались, не сгибались, позволяя сделать лишь один вялый шаг назад, оступиться и рухнуть на землю, смотря, как склоняется надо мной эта скелетообразная тварь, как растягивается в попытке дотронуться до меня его коряга-рука… — Что ты такое?! — кричу я, сдирая голос ужасом всего происходящего…       Оно хватает меня за горло, давит, душит, протаскивает по земле, вминая голову в слякотную поверхность земли, трав… Когда кислорода уже почти не хватает, а перед глазами плывут чёрные дыры, существо говорит, гулом прожигая в ушах замогильной афонией: — Завершивший игру не имеет права на спасение.       Голос вонзается в слух металлическим эхом. Я дрожу, хватаясь за саднящую голову, ощущая, как стекает с виска, слипая чёлку, моя кровь. Запах гари приводит в сознание, я выворачиваюсь, скользя рукой по колючим грядам травы. Бесполезно. Он отшвыривает мой фонарик в сторону. Бессильно переворачиваюсь на живот, сжимая рукой пробитый веткой рюкзак. Сейчас, иначе не будет больше возможности…       Ладонь нащупывает в изодранном материале металлический стержень. Приподнимаюсь, нанося перочинным отцовским ножом косой удар в его застывшую грудь.       А дальше… Бежать. Пускай, оставив там телефон и сумку, главное — бежать. Содрав дыхание, истоптав ноги, но выйти на ту проклятущую дорогу, где виднеется соседский фонарь и плотный лунный свет.       Уже тогда я сошла с ума, и моя жизнь вряд ли стала бы уже прежней. Загробные слова всё ещё били в голову.

У меня нет права на спасение…