Я даю тебе адреналин

С прикосновением прохладного геля к моей коже, трепеща от блаженства, я закатила глаза, расслабившись на усердно взбитой подушке, на коей покоилась моя голова. Света растирала желеобразную субстанцию с явной брезгливостью и недовольством, больно надавливая пальцами и оттягивая ступню, будто ощипывая обезглавленного гуся, в судорогах бьющегося у неё на коленях в остатках телесных признаков жизни. С завершением сей пытки она, перевязав мою припухшую конечность, поспешила оказаться на кухне, где затаривался продуктами из холодильника брат и сонно, не желая уезжать, канючила остаться со мной Полина. Лёгкое жжение, притупляющее образовавшуюся на голени гематому расслабило мышцы, и я устало уставилась в потолок родительской комнаты, оглядывая замызганную временем люстру, с коей свисали стеклянные шары, палочки, пластины… — Я не поеду! — голос племянницы прозвучал у входа в зал. — Я останусь с тётей Дашей! — Серёжа, быстро скажи ей! Она меня не слушает! Зарёванная моська Полюши выглянула из-за шторы, и через секунду она уже была рядышком, ловко запрыгнув ко мне в кровать и спрятавшись под одеялом, выделяясь на смятом белье только длинной косичкой, обвязанной яркой резинкой-бантиком. Собравшийся и явно невесёлый брат появился с минуту позже, ставя у кровати пакет с минералкой и фруктами на тот случай, если я проголодаюсь, хватая и утаскивая крикливое чадо с собой во двор, где стояла уже заведенная машина. — Мы приедем вечером. Если что-то случится — позвони соседям. Они должны быть дома. — невестка прикрыла за собой дверь, махая мне с каверзной улыбкой, за которой очевидно скрывалась лесть. Мотор старенькой «девятки» загудел, и белая машина рванула мимо окна с гудком, оповещающим о том, что я вновь осталась одна. Стрелки запыленных настенных часов показали одиннадцать утра. Хорошее время, чтобы начать новый день, но не сейчас. Потянутая и изувеченная нога неприятно ныла, вынуждая сутки напролёт лежать в кровати, с редкими перерывами на туалет и лёгкую прогулку до окна и обратно, дабы посмотреть, что творится во дворе. Так сказался на мне Астральный план, оставивший себе мою съеденную ногу, отделавшуюся здесь, к счастью, не смертельными гематомами. Я осторожно потянулась, разминая затекшие мышцы, разгоняя по телу лёгкую эйфорию. Валятся так почти неделю — изнурительное занятие, особенно, когда вокруг тебя крутится собравшаяся в панике родня. Соседи, друзья, но не родители. Смешно было ожидать от них другого, но мама с папой пожелали задержаться ещё на недельку, обещая вернуться сразу после неё, ибо работа, как и домашнее хозяйство, требовали их немедленного присутствия, точно так же, как и казалось, позабытая всеми дочь. Глаза слипались, и я ненадолго сомкнула их, давая кратковременный отдых, превратившийся в трёхчасовой сон. Очнувшись, я ни сразу поняла, где нахожусь — так ярко золотил помещение солнечный свет. Ступня уже не болела, и я легонько поддалась вперёд, садясь на край матраца, лениво продирая заспанные зенки и выискивая рядом с собой бутыль минералки. Жутко хотелось пить… Ближайший час я потратила в незначительных физических нагрузках на больную конечность, пытаясь вернуть ей привычный комфорт, пританцовывая, держась за кресло, под музыку Рэя Чарльза, доносящуюся из старенькой магнитолы, стоящей у кровати на небольшом столе. С лёгким хрустом что-то дёрнуло в ноге, и боль, резанув по стопе ещё раз, прекратилась совсем, позволяя чувствовать онемевшие пальцы. Парой нерасторопных шагов я полностью убедилась, что отёк больше не тревожит, и старенькому хирургу в больнице уже давно пора на пенсию… Музыка не переставала играть, и душа буквально запела, пуская внутрь невероятную радость простого летнего раздолья и свободы. Прижимая к себе подушку, я скакала как ребёнок, подпевая женскому хоровому «Hit the road Jack» и стараясь не наступить на с трудом восстановившуюся ступню. В зале было маловато пространства, чтобы разгуляться, но для небольшой разминки вполне хватало. Жаль только, что песня оказалась короткой… Когда трек замер в отдаляющихся нотах, я наконец остановилась, поправляя налипшую на вспотевший лоб чёлку. С нарывающим ощущением чьего-то присутствия, обернувшись, я встретилась взглядом с красным галстуком на чёрном похоронном пиджаке… Один нерасторопный сдвиг, и рваные отголоски боли вновь заполнили конечность, вынуждая отступить. В ответ он сделал шаг навстречу… Я не боялась и не чувствовала особой тревоги, но с каждым отступающим движением что-то вколачивалось в грудь, тревожа сердце и вынуждая его биться сильнее и беспокойнее, будто вымаливая что-то предпринять, а что — неизвестно. Непонимание и глубокое отчаяние пришли лишь тогда, когда у изгиба колен почувствовался жёсткий матрац. Идти уже некуда, но высокая тень продолжает зажимать, наклоняясь, и я сажусь от безнадёги, а вскоре падаю на кровать, смотря, как векторы развиваются по солнечному пространству, а голова их безликого хозяина нагибается, становясь впритык к моему лицу. Молчание. И шипение исчезающей музыки с холодом его чудовищной руки, поднесенной к моему сердцу…

А если честно сказать То между нами любовь, А если правду признать Хочу тебя вновь и вновь…

С дрожью осознаю, что он делает, но не смею шевелиться, ощущая леденящий, острый вектор, обвивающий ногу. Солнце за окном скрывается облаками, и блики пропадают в туманной дымке потолка, вживляясь в стеклянные предметы последними вспышками. Мёртвые пальцы дотрагиваются до плеча, и сорвавшаяся с петли лямка вновь накрывает костный изгиб, замыкаясь под майкой за щелочку лифчика. Я всё ещё не понимаю, но продолжаю молчать, слушая мотивы ритмичной песни, в то время как он замирает, и щупальца переходят на руки, прижимая их к перине, а ноги разбавляют холод мертвецки-жутких конечностей человеческим теплом.

Чтоб ночью осуществить Свои дневные мечты…

Смотрю, уже не так пугливо и нервно, вырываясь из этого плена и садясь, утыкаясь лицом в эту самую руку, что ранее была совсем рядом, вея могилой… Слендер стоял рядом, опустившись на ближайшее кресло только после моего жалобного «Здравствуй», что прозвучало равноценно «Отпусти». Воздушный поток отворил окно, впуская в комнату вместе со свежим воздухом сорвавшийся виноградный лист, подлетевший к столику, на котором лежали разложенные в тарелке фрукты. Магнитофон почему-то замолчал, и кроме надоедливого шипения не издавал ничего, затихнув со временем вовсе, создавая призрачную тишину, в которой раздался его голос: — Он забрал у тебя много сил. Твои страхи уже не настолько сильны, как прежде. Не сразу осознав, о чём он говорит, я повернула голову в противоположную сторону, натыкаясь на небольшую фоторамку в самом дальнем углу, где смотрел, ещё маленький и весёлый, мой старший брат Андрей. Средний из нас, троих детей. От родного, но жуткого взгляда меня передёрнуло, и я быстро заморгала глазами, вспоминая, каким он пристал предо мной в Астрале… — Это место ещё более ужаснее и отвратительнее, чем Ментал… Я даже не знаю, что случилось бы, если бы ты не появился. Спасибо… Умолкла, от того что внутри всё перевернулось. Моя благодарность прозвучала для него как мелкий хрип, и он проигнорировал её, как и всё сказанное, замкнув пространство очередной пустой тишиной, от которой не было ни прока, ни какого-либо другого удовольствия. — Он ушёл не по твоей вине, а из-за своего упрямства. — голос раздался грубым басом, но не полным злости, а безразличным, коим он говорил, когда был по обычаю равнодушен. — Люди видят в мысленном бытие то, от чего пожелали скрыться, ища себе оправдание, как твой брат. Ты сама видела, во что превращаются их души, которые не нашли покой. Видела, и мне стало ещё больше не по себе. Теперь нет ничего удивительного в былом мире, в котором я жила с рождения, думая, что как бы не было плохо, будет лучше, разрушив этот стереотип лицами и уродливыми гримасами тех, что встретила по ту сторону в наказание, полученное ни за что. Я не чувствовала то, что они ощущали в момент своей смерти, но… Я всё-таки винила себя, за то, что не помогла и не предотвратила их предначертанную судьбу… — Я могу не оказаться рядом в следующий раз, когда может произойти разрыв. Не терзай себя теми вопросами, на которые никто не может дать ответ. К тому же, посмотри, во что ты превратилась, плутая в чужих сознаниях. Вектор скользнул по ноге к краю, облепив чёрной субстанцией ступню, заковав ту в прохладу, от которой стало намного легче. Отёк с яркой ранкой у косточки рассосался как выдавленный гнойник, и боль прошла, так же как и тяжесть. С губ всё же слетело это нервное, несмелое: — Меня такой сделал ты… В резком движении и толчке спину окатила ломка от прикосновения к полу. Векторы навалились рядом, охватывая за руки, ноги и горло, сдавливая и лишая кислорода, но только на пару затяжных секунд. Он поднял меня, как садист котёнка, за горло, и от чудовищной боли я хрипло простонала, повисая в воздухе со спазмом в шее… Отпустил, и рухнув на что-то мягкое, я закашлялась, очнувшись и осознав, что сижу на его коленях, удерживаясь за края пиджака, как тогда, в дождливом и сыром лесу, в котором всё началось… — Докажи, что тебя измотал так я. Молчу, опустив голову и не смея смотреть на безликого в боязни вновь оказаться на полу и умереть от недостатка воздуха. — Давай, Васнецова. Я хочу, чтобы ты обосновала свои слова. Я хочу высказаться, хочу постоять за себя, но мне страшно. Ты знаешь, Слендер, что сильнее меня, и любое моё сопротивление — твоя мизерная проблема, которую ты ломаешь своей властью. Даже сейчас, удерживая меня силой, заламывая запястья и ноги… — И где же твой ответ? Поднимаю голову и наигранно улыбаюсь, прижимаясь щекой к груди и вдыхая в себя влажный запах тополей и прочих трав в мистической оболочке загробного мира — его обители. Он в растерянности, и я тоже… Плохая идея вспомнить, как вымаливала прощение у папы в детстве, но иначе - как?.. Дрожащими, но отпущенными руками обнимаю за худую спину, призрачно касаясь ткани жёсткого пиджака и трясясь, от страха, стыда и неизвестности его действий. Существо молчит и не двигается с места, шевеля векторами, которые распалзываются по коже, как змеи, нуждающиеся в добыче. — Извини. Молчание — золото. Румяным жением лицо бросает в жар, и голос передёргивает писклявый тон. Неуютно. Страшно. С несущественным шорохом что-то пододвигается сзади, касаясь спины и надавливая на неё, вынуждая прогнуться. Это — рука, а то, что хватает за кость бедра — пальцы? — С-слендер… — шепчу, пытаясь отогнать нарывающие в мозгу спутанные мысли. — Нога! Вскрикиваю, когда резкая боль бьёт в пятке, растекаясь по пальцам и стопе. Не реагирует. Только опускает рядом, обвивая щупальцами, что снова обдают холодом и расслабляют. Я сажусь, подтягивая больную конечность к себе. Пульс бьётся в ушах, и внутри замирает успокоение. Теперь главное — молчать, не сболтнуть чего ещё лишнего… — Будь готова к следующей нашей встрече. Я киваю, и только после этого осмеливаюсь посмотреть на схожее с мелом лицо. Пусто. Пропал, как и всегда, оставив за собой тишину и крохотный, тлеющий в пространстве свет, за которым начинался Ментальный план. Радовало только то, что наконец-то прошла нога. Впереди, к сожалению, будет болеть ещё многое…