Я даю тебе адреналин

K's Choice — «Virgin State of Mind»

От тряски дрожащих рук жидкость в стакане, звякнув серебряной ложкой, пошла кругом, и жгучий кипяток окропил пальцы, когда я услышала его стальной, позабытый в беззаботности и свободе голос, заставивший обернуться и принять начинающийся кошмар, падая от жёсткого удара на прижатый к стене диван, стукаясь затылком об твёрдую поверхность и зажимая глаза, стискивая зубы, дабы не закричать и притупить вызвавшую слёзы боль. От внезапности соприкосновения спина хрустнула, расходясь по позвонкам тягучей ломотой и проваливаясь в глубокую впадинку между сложившейся в одно сидушкой и спинкой, принуждая приподнять нижнюю часть тела, отгоняя с белого потолка чёрные пятна, быстро и тяжело моргая. Слендер стоял предо мной, и разъединенные в десятки вьющихся линий с острыми концами — хаотичные векторы — витали в воздухе, растягиваясь, и дотрагиваясь липкими отростками до моего оцепеневшего тела. Я попыталась приподняться, но один из них обвил шею, вдалбливая затылком в железную отопительную трубу, разгоняющую вмятину боли своим мёртвым холодом. Паника и ужас вселились в разум, что уже невозможно было контролировать. Хотелось хлебнуть воздуха, перетерпеть эту резь и жить, не смея закрывать глаза, потому что каждая секунда могла оказаться последней… В тот момент я понимала, что виновата, и чудовищная жестокость Палочника сошла как должное, но я не ожидала увидеть того, что произойдёт дальше… С хаотичным рывком щупалец я дёрнулась, вжимаясь шеей всё в ту же трубу, вскрикивая и стараясь не глядеть, но всё же сохранить хоть какую-то ориентацию. Взор обвёл комнату лишь тогда, когда ни боли, ни предварительного треска плоти не последовало. Чёрные конечности лентами обвили лодыжки и, наблюдая, как расстегивают тончайшие пальцы Слендера пиджак, чувствуя, что векторы начали забираться выше, я всё поняла… — Н-не надо… — хрип притупил мольбу и, глотая слёзный ком, я содрогнулась в крике: — Прошу тебя, не надо! Я прошу тебя!!! Осознание происходящего давило на мозг, и ощущение брезгливости, обидной несправедливости и испорченной судьбы тянули вниз, разнося эти чувства от сердца по туловищу, от головы к рукам, заставляя сдавливаться и разрываться внутри, давая волю немым рыданиям снаружи, не позволяя повиноваться собственным убеждениям. Судороги сломили колени, и слизкие канаты обвили ноги, разводя их в стороны, насколько позволял жёсткий джинсовый сарафан. Тонкий сделал шаг, и я закричала, отползая в сторону, как видно зря… Одним садистским хлопком руки он припечатал меня черепом к стенке, вырывая густой клок волос и загибая ноги вместе с ноющим туловищем, под гигантского себя… — Умоляю, перестань! ПРЕКРАТИ!!! — бьюсь, но мои мольбы остаются неуслышанными. Под струящиеся трещание плотной материи он разодрал на мне основное одеяние, оставляя глубокий разрез на коже и футболке, вынуждая запищать как новорожденный потревоженный крольчонок, ударяя руками по широким плечам и вымаливая, чтобы он остановился, но напрасно… Конечности затекли от заломленной позы, и колющие иголки под кожей тревожат изнутри, и никуда не деться… Сломленная надежда погибает, когда лямка от куска одежды скрепляет руки у трубы, затягивая до онемелости запястья, заставляя корчиться от одного лишь осознания того, что уже ничего не сделаешь... Его массивная ладонь проводит по животу, почти полностью накрывая его, а затем ведёт выше и опускается вниз, протаскивая по ногам последнюю никчёмную защиту. — Долго же ты скрывала свой потайной ужас. Я щурюсь и прогоняю заплывшие в глазах слёзы, мучаясь от боли, ужаса и того, что не верю в происходящее со мной. Царапает, ополаскивая когтями ноги, и стыд бьётся в ушах и голове сердечными импульсами, током беспокойной крови, оставляя возможность только разве что злиться на саму себя, ибо как не была бы сильна ненависть — я не смогу дать отпор. Для такого, как он, не существует расплаты, так же, как и горького конца… Прерывисто дышу и постепенно остываю, вдыхая его холодный запах и солёные, отвратительные слёзы, мешающие хлебнуть воздуха. Испытываю слабое отстранение, замирая, видя, как он приспускает брюки, прогибаясь навстречу ко мне, и голова идёт кругом, когда чую, как растекается по нижней полости таза спазм. Пусто, будто бы нет половины тела… Девственность лопается, как мыльный пузырь, и излишки кровянистой смеси стекают, смачивают одеяло, пачкая не застеленную кровать, как и мою нарывающую душу. Не было никакой дикой боли. Это трудно понять, не испытав на себе, но как будто что-то вырвали, отодрали, расширили внутренности и вот так оставили, питая холодом и скованностью… Слендер забрал мой первый раз, заставляя смотреть на всё это в открытую, пусто и безнадежно замирая устремленными на его нутро глазами, просящими остановиться, но… Толчки раздвигали, протаскиваясь по слизким путям плоти внутрь, и я реагировала, на каждое полное и твёрдое ощущение внутри себя вдохом, иссякая с каждым выдохом, держась за тот вероломный момент, когда он закончит, но он всё никак не расслаблялся, врываясь грубо, будто пытаясь переломить куда больше, чем морально, физически… Рамка картины подрагивает над нами, и стук крепких ножек по полу дёргает, как чем-то тяжким по голове. От мигрени слипаются глаза, и безумно, очень сильно хочется перебороть эту агонию и просто поспать. Хочу умереть... — Я не могу! — срываю голос, и кашляя, сбиваю его последние низкие ноты. — Я не могу… Не могу больше… Мне плохо... А сил нет даже на то, чтобы закричать. Рыдания превращаются в хныки. Палочник втягивается, вминая и продавливая тяготой скрипучую мебель. — Даже не пробуй пытаться бежать. Развязывает руки, и я степенно начинаю ощущать пальцы, а после и кисти, сминая их в слабый кулак, прогоняя кровь, блуждающую по венам, с трением неприятных «иголочек». Слендер ускоряется, и живот тянет от несущественной, но гнетущей боли, что истязает тело, проталкиваясь в мышцы и кожу изнутри. Надавливая на поясницу, он на мгновение замирает, и спина с трудом выдерживает его новый прилив. Морщусь и отворачиваюсь, скрипя зубами и прикусывая язык от неприязни. Эта пытка не может длиться вечность… Когда жгучая боль режет снаружи, а я вновь истекаю слезами, ворочаясь, и не делая себе этим лучше, выбор падает на самое безумное, но необходимое сейчас решение. Обнимаю за шею, придерживаясь ослабевшими руками за его спину, плечи, толкаясь и хныча от дикого дискомфорта, пытаясь ускорить мучительный процесс, после которого… Умру? Тревога заседает в сердце, но ненадолго. Заламывает руки, и острие его нутра в последний раз погружается в кровянистое месиво моего лона, исчерпывая свой лимит и заполняя опустошенную и раздавленную полость обволакивающим жаром. Я загибаюсь, поджимая растопыренные в разные стороны ноги под себя. Грязно… Кровь сгустками стекает из продольной линии низа, но я не обращаю внимания. Его рубашка ложится, как одеяло, на меня, на моё оледенелое тело, и я тихонько плачу, забиваясь в неё, немного тёплое и мерзкое, принадлежащее ему… Уходит. Умирая от злобы и боли, я жду следующего дня. Срок родительского отпуска подходит к концу…