Я даю тебе адреналин

Poets Of The Fall — «Where Do We Draw The Line»

Свист чайника с кухни утих, и кипяток залил порошковую горку на дне стакана, развивая пряный, горьковатый аромат цикория — чёрного, почти как кофе, но не менее вкусного, как казалось мне в последние дни. Отойдя от плиты, выключив зажженную под кастрюлей с водой конфорку, взяв в руки ещё не накалившуюся чашку, я проследовала в комнату, где ожидала, повязывая на спицах цветные петли, уставшая за весь тяжелый рабочий день мама. Дождь бил в стекло, и голые ветки скрипели, заслоняя бледный туманный свет. Кончался сырой студеный октябрь… — Каникулы? — киваю, без взгляда ощущая, как она улыбается, заканчивая длинный вязальный ряд будущей детской кофточки. — А ты что-то совсем не радостная. Отпиваю, оставляя прозрачный столовый фужер у окна, что запотело от жара напитка, и подсаживаюсь рядом, смотря, как умелые пальцы вырисовывают нитями треугольный узор, который любит Полина и, надеюсь, полюбит ещё не родившееся дитя… С упрёком в сердце я вспоминаю, как она заплакала, оскорбленная и напуганная, разочаровавшаяся в своей дуре-тёте, в которой всегда видела подмогу и надежную защиту, до того переломного, мутного, как во снах момента, где я что-то разрушила, накричав на неё и подняв руку, в последний, но невыносимый первый раз, после произошедшего. Разлюбила. После этого она сильно обиделась, а старший брат вовсе перестал появляться, наверняка, правдивей всего из-за Светы, что в большей мере не стерпела такой выходки, особенно от меня. Родители появились ровно в последний день недели — тридцать первого августа, в канун отцовского дня рождения, в который следовало радоваться, но следовало отнюдь не от той, кто ходила понурая, и нечасто разговаривала, даже не обрадовавшись долгожданному приезду, ибо колотящая боль сверлила бока, пока гнило нутро, поврежденное в порыве нечеловеческой пылкости тем, кого боялась и проклинала больше всего… Изменения в поведении заметили мама, а потом, собственно, и все, но никто так и не догадался, поверив в придуманный мной роман с приезжим парнем из города, с коим я болезненно рассталась, сохраняя всю тайну, дабы не сойти в их глазах с ума и не сделать ещё одну дырку в будущем, во вред своей предначертанной судьбе. Тяжело и страшно, а так и никто не мог понять, как на самом деле произошло то, что случилось. Сентябрь, а теперь и октябрь, предвещающий тоже самое в морозном и снежном, ненавистном ноябре… К счастью, платные гинекологи сохраняют конфиденциальность, неплохо отскабливая с половых губ гной. Икона во внутренней полочке шкафа упала от неудачно забравшегося туда котёнка, и я поднялась, дабы поставить её и забрать это рыжее недоразумение. — На «Осенний бал» хоть пойдёшь? — мама пытается развеселить, но я лишь отрицательно мотаю головой. — Последний ведь, больше не будет! — не унимается она, но я стою на своём, снова возвращаясь на тёплый диван, гладя кусачего котика, так мечтающего поскорей удрать. — Данечка, сходи! Не пропадать же такому красивому платью! Все женихи твоими будут. Призадумываюсь, перебирая в мыслях вешалки с привычными сарафанами и балахонами, что висят, пылясь, в шкафу, или как обычно — на мне. Тётя с отцовской стороны любит делать подарки, также, как и заказы в интернете, по причине которого мне и досталось не подошедшее ей по размеру одеяние. В шкафу оно висит у самого края, стелясь по низу длинным белым подолом, от которого начинается до колена разрез. Всё же решаюсь примерить, и ничуть не огорчаюсь, когда ещё большое в том году платье сидит на мне впору. Легкий шифоновый материал с воздушной плиссировкой, и ощущение, будто на тебе ничего нет, заменяет жёсткий приталенный крой. Осматриваю себя в зеркало, от неуюта, нервно поправляя волосы, не узнавая в отражении прежнюю, облаченную в кофты себя. — Вот, смотри, как тебе идёт! А ты идти не хочешь… — Мам!.. — начинаю, но тут же умалчиваю, смотря, как радостно играют её глаза. Деваться некуда, она ведь действительно права. Это — мои последние осенние каникулы. — Я… Пойду. Только ненадолго. Радость заиграла в её родных голубых глазах ещё больше, и я немного улыбнулась, пропуская её в зал, где просматривал фильм папа. — Вова, отвези её, а то всю грязь на себе соберёт! Отец радуется, так же, как и мама, что я наконец, как им кажется, вышла из депрессии. Так жаль, но они не правы… С жуткой неохотой сажусь в машину, хлопая дверцей и наблюдая, как падают на разъезженную дорогу с тополей последние пожелтевшие листья…

***

— Даш, ты куда? — подруга отрывается от танца и спрашивает у меня с явным равнодушием, вызванным эйфорией от начавшейся дискотеки после долгого и нудного вступления директора, которое слушали «кто в лес, кто по дрова». — Подышу свежим воздухом. — понимаю, что меня уже не слушают, и выхожу из шумного торжественного помещения, чувствуя большую разницу между подростками и взрослыми, спокойно беседующими на скамьях в зале. — Добрый вечер! Здороваюсь с моложавым учителем ОБЖ и миную несущественную толпу, обрывая его внимательный взгляд поворотом на лестницу, у порога которой начинается прохладный и менее отапливаемый, чем другие, входной этаж. Балетки шлёпают по мокрым от мытья полам, и я выхожу в том, что есть, на улицу, вопреки грозящей из своей каморки техничке и уже далеко не летним минусовым температурам, творящим первые крепкие холода. Глухо, серо и одиноко, и свечение от окон разливает на площадке слабый жёлтый свет, почти как у старого, не горящего, как назло, фонаря. На веранде школьного здания невероятно красиво: отсюда хорошо видно тёмное небо и крупицы ярких звёзд — истинную красоту осеннего ясного небосвода. Ветра нет, и поэтому морозец не так щиплет, сминая кожу в своих студеных объятиях. Кажется, будто что-то рябит, летя в воздухе, и со временем я понимаю, что. Начался снегопад… Мёрзну, но идти обратно, к шуму и суматохе, не хочется совсем. Немного побаливает горло, но это терпимо, пусть прозвучит глупо, но уж так легли мои пути. Помимо Слендера, его испытаний и постоянного страха, я умудрялась заболеть в разгар учебного года, когда следовало бы всё наверстать, но, увы… Ментальный план мог поглотить меня когда угодно, чем бы я не занималась и где бы не была, утаскивая в глубины своих подсознаний — моих кошмаров, разлетающихся как искорки в густой мгле, как и чувства, утопленные в грязи этих пережитков прошлого, настоящего, выдуманного… Не свыклась, ибо это невозможно, как бы я не старалась забыть и закрыться в себе, чужим на благо. Векторы и безликое лицо являлись мне во снах, тревожа последний покой, вынуждая ронять наутро слёзы, как и все предметы вокруг, пытаясь унять колотящую дрожь от неги и Ада, что дарил он в Эдеме и крахе прикосновений, навивающих пик греха, а после — сон, где остаться одной было лучшей расплатой. Заглотив очередную порцию холода в лёгкие, резко чихаю, потирая шмыгающий, наверняка алеющий из-за стужи нос. Мне опять вспомнился мой первый раз, пустой и рдеющий на полосе жизни как самый яркий и разрывающий нутро дьявольский цветок… Я не удивляюсь, когда пиджак ложится мне на плечи, и колкая боль опять пульсирует между ног, ощущая присутствие того, кто разделался с неповинностью, как равнодушный палач, возносящий над головой виновного свой заостренный топор. Холодная плита, глушащая внутри невыносимую горечь, расползающуюся по животу в поисках болевых отголосков, вдруг исчезает, и мышцы конечностей снова тянет от того, что Палочник поднимает — на этот раз, как ни странно, не векторами, а руками, усаживая на колени и чуть сжимая, придавливая плечи, будто бы наказывая за непослушание. — Мне не холодно… — почти взвываю, когда исполинские ладони обвивают мои оледенелые пальцы. Слегка подрагиваю и замираю, чтобы больше не злить и не доказывать свою наигранную правоту, как в последний такой раз. — Не дури, Васнецова. — единственное, что слышу, перед тем как ощутить на оголенной спине приятное тепло. Ах, да. Смокинг. — Я не лгу, мне действительно тепло. Отворачиваюсь, заодно пытаясь свыкнуться с назойливым холодом от того, что он стянул греющую вещь. Неуютно… Меня хватает ненадолго, и вскоре я сама прижимаюсь к нему, пытаясь не поддаться своим мыслям и не отдать себя той теплоте, что источает его горячее, увы, не как моё, худое тело. Подначивает, стягивая с плеча несущественный ситцевый рукав, и я трясусь, как язык пламени, становясь уязвимой, на радость только добивающемуся этого ему. Отползаю, спускаясь, но не уходя, специально, назло, нагло садясь рядом, на оледенелую поверхность поломанного мраморного ограждения, что обрамляло по бокам сплошной лестничный проход. —Красиво, да? — голос подрагивает от онемелости и немилости погоды. — Век бы любовалось такой прекрасной ночью… — И что же тебе мешает? — спрашивает, будто бы сам не зная, с какой каверзной интонацией было высказано это желание. Вопрос риторический, но ответ заседает с издевкой в голове. Холод и эта пустая рожа… Забываю, что он всё же проискивает мысли, получая грубый и привычный телу удар вектором, в ту же секунду дёргающим и тянущим на себя, возвращая в прежнее, совместное положение. Что-то в окружающей местности меняется, принуждая вслушиваться, и ловя на себе уветливые прикосновения смягчившихся векторов, я ощущаю краем уха, как меняется на шумном втором этаже музыка. Вальсирующий в тонком смысле, начинается, смягчаясь ритмом, последний в моей жизни школьный бал… Обидно, что у меня, как всегда, всё никак у людей. Даже спутник, и даже утерянный заводной карнавал, обещающий кончится романтикой нежных подростковых грёз… — Вальс — танец скупых королей. — насмехаюсь над таким глупым сравнением, и скоро сама молвлю такую же несуразную глупость… — А я — Ваша бедная подданная. Снег падает, образуя на земле ковёр белой пыли, и ноги краснеют от его уединения на икрах и голенях, ласкаемых беспредельными частицами угасающей слабости. Смеюсь, зная, что не сделаю в жизни ничего более опрометчивого, чем здесь сейчас, принимая холодную бледную руку… Танец скупых королей, без богатств и просвета… Темп, как и ритм, сбивает тарахтящая колонка, но это не мешает, и звук наоборот становиться громче, доставая ту умиротворенную округу, в которой зажегся с мерцанием Ментального плана наш первый отстраненный па. Свет на всех этажах меркнет, и я уже не вижу ничего кроме синей каймы неба, прекрасных звёзд и его, держащего за руки и прижимающего к себе, как самый хрупкий и ценный экземпляр. Холодом зима крадётся, орошая белым вихрем бетонный уличный паркет, по которому мы кружимся, не замечая, как сами становимся единым целым с этой природой, её естественной, но изумительной причудой, сущей только глубокой мёртвой осени. Я делаю шаг, и он делает его со мной, сметая снег и изгибая спину в наклоне, что позволяет дотронуться до хрустального покрова, сминая нежный рассыпчатый ком. Движение за движением, поворот за поворотом, я уже проникаюсь в осознание того, что хочу, чтобы мелодия продолжилась ещё немного, всего крохотную вечность, но всё затихает, рисуя в небосводе яркое свечение, пятно, что образуется от света отворяемых окон. Люди смотрят на снежное небо, не замечают, но и не острят взгляд, не видя наш с ним танец, отдав своё время восхищению сотворенного. Увы, не ими, а зарождающейся, но наверняка уже великой, ледяной зимой… Мне холодно, и выискивая необходимую эйфорию в объятиях, я чувствую, как сыпятся с волос уже разрушенные крошки. Тающая целостность впервые затмевает купол, я вижу, так же, как и ощущаю, эту эйфорию. Кураж от того, что нахожусь и делаю вместе с ним… Замираю, и тишина чарует вместе со снегом, ночью, небом, прогибая, и касаясь рукой тающего в ладони сплошного комка — его галстука, холода, жёсткости материи, притягиваясь и обнимая, уже не боясь и не думая, что творится, и что сама всё это делаю. Я закрываю глаза и поддаюсь, расслабляясь и падая, полагая, что верность прервёт этой боли, и остаюсь права. Слендер удерживает, вновь ставя на ноги, и когда зрение привыкает к тьме, я улыбаюсь, видя пред собой очертания его бытия Ментала, где произошел наш первый и последний мирный диалог… Тепло, и камин дарит мягкий отблеск, стелющийся по ковру. Здесь так же мягок и шикарен диван, на который я опускаюсь и уже осмысленно продолжаю, как бы глупо не звучал наш несвязанный и бессмысленный разговор. Палочник отвечает, пусть немного заумно и длинно, но я понимаю, пусть и зная, что мои ответы для него лишь насмешка над собственным познанием. Смешно, и я сдержанно смеюсь, когда он не находит что сказать, когда я спрашиваю: — А что ты будешь делать, если я останусь с тобой навечно? Огонь гаснет и воспламеняется вновь, но мне он остаётся безразличен, ибо внутри уже бушует настоящий пожар его прикосновений, грубости и несдержанности, в которой принимаю участие и я. Платье падает на пол, и я извиваюсь, когда рвётся на ногах тонкий капрон. Ложусь на его твёрдый пиджак. — Я — ведомая, — шепчу, но обрываю своё убеждение как вопрос. — Ведущая, — изнемогаю, но желаю, и пусть даже в непростительный урон себе. Слендер не позволяет полностью отдохнуть, переворачивая и усаживая на худой торс к себе. Ёрзаю, но уже не стыжусь нагого вида, обводя безликую плерому взглядом, очерчивая овал. Притрагиваюсь, осторожно, но мягко, и мне нравится, когда целую его в лоб, находя губами пустые лицевые изгибы и косточки, пропуская сквозь пальцы галстук, расстегнутый и спущенный до основания груди. У него не бьётся сердце, но живо нутро. Я успеваю лишь выдохнуть перед тем, как оно степенно входит внутрь, расталкивая сжатую флору и разнося жар, терзающий там своей агонией, жгучестью, разносящейся по животу и дрожащему телу в целом. Хныкаю от навевающего страх чувства, тугой скованности и расширения до болевого изнеможения во внутренностях. Неприятно, но чем больше я замедляю процесс, тем мучительнее он становиться, и пример этому сам Слендер. С лёгкими нарывами под низом колеблюсь нижней частью тела. Ничего - как в самый первый раз. Повторяю, но вскоре останавливаюсь, ибо неприязнь и прохлада тела плутает где-то поблизости. Он топорщит плечи, разгибает руки и проводит ими по моему туловищу, делая невесомое приятно, что аукается где-то в самой глубине. Щупальца обвивают, проскальзывая по коже мягким телесным контактом. Немного успокаиваюсь и оседаю до упора, в изумлении, что всё-таки смогла… — Я попробую… — стыдливо отворачиваю лицо, но его возвращают в прежнее положение, заставляя глядеть прямо - на бледное, пустое очертание. — Попробую… Удача не сопутствует мне долгое время, но глубокие погружения вскоре исправляют ситуацию, и двигаться, пусть ещё не очень приятно, но по крайней мере становится не так больно. Тяжело, а некуда деваться, потому что сама избрала такой тернистый путь. Я не могу определить, какие ощущения испытывает, находясь и делая это со мной, безликий и холодный, от присутствия которого раньше стыла обогащенная адреналином кровь, он. Слендер, тревожащий моё естество сейчас, обхватив за костные выступы бедра, помогая приблизить кульминацию и чуть опуститься в уготовленный Ад с головой… С утекающими мыслями постигаю, как приятно трется внутри плоть. Хорошо, чувственно и гладко. Насаживаюсь чуть сильнее, понимая, что уже далеко в всевластном бреду… И вот он уже вминает в мягкость мебельного стеллажа, вонзаясь в нежность, что я пыталась отдать ему до последнего желанного толчка, но перебило излишнее вожделение и грубость. Нутром ощущаю нетерпимость, но сама жажду этого пепельного, немного приторного, затекающего искажения под живот. Костёр за ограждением шевелится, и мне кажется, горит ещё ярче, чем прежде. Вливается, и проталкивает, до самого пика, от которого я кричу и замолкаю, не чувствуя былой агонии, а только сладострастия… Да, только его… Под ним тяжело, но на этот раз приятно, и я не замечаю, как сама тянусь, надрываясь, по твёрдому дивану к нему. Цепляюсь за плечи, царапая ткань и с трудом стягивая её, обнажая худое тело, водя рукой, прикасаясь к лицу. Твёрдое, без особых кожных и мышечных излишек, но аккуратное, не такое, как у монстра, что обычно являлся в ужасах и кошмарах. — Слендер… — полушепот, полустон, и мне невероятно блаженно и тепло… — Пожалуйста... Я ненавижу… Ненавижу себя за всё, что происходило и сбывалось с ним, в этом Сатаническом мире, его бессмертном Аду, но мне хочется ощущать сейчас эту нежность, эту тонкость, слияние, сумасшествие, тяготу!.. Проникаюсь, отталкиваясь от сугубых измышлений, меняя движения и задыхаясь, дабы не простонать или хрипло затихнуть, портя череду глубинных рывков и векторных ласк. Меня колотит и срывает всё сильнее, уже почти так, что не могу нормально дышать. Приятно, что не могу описать или уверить… Палочник заставляет изогнуться, подгибая укрытое шрамом колено и тем самым усилить ощущаемое… Изверг, но пытка всё более мне нравится. Я плутаю в тени и кущах наслаждения, пока пик не охватывает полость матки и лона, оставляя горячий налив и извержение, в котором мы наконец находим свой долгожданный покой. Не замечая времени, его несущего часа, в кой я обещала вернуться, я остаюсь с ним, в смятом ложе одеяний, наших тел, влаги и чёрной крови, просочившейся с белой спины. — Даша… — и слава Богу, что не Васнецова, потому что мне необходим сейчас этот любовный утех. Засыпаю, возвращаясь с раскатом нового дня уже в ноябре, когда сияет на солнце первый тающий снег. Тогда я ещё не решила, но уже убежденно знала, что всё кончится. Мой последний год пролетел в размышлениях об этой глупой, но решившей всё мечте, осуществившейся в июне, в котором похоронила последние грёзы несбывшейся человеческой судьбы. Оставалось подождать немного. Всего до следующей, решающей весны…