Я даю тебе адреналин

The Beatles — Let it be

Я сидела на скамье ожидания и бестолково смотрела на угрюмое дымчатое небо начавшегося не по-летнему холодного июня. Дул прохладный ветер, и солнце почти не показывалось: затянутый белизной небосвод накрыл природное полотно и повсюду развеял бинты седых облаков, роняя изморось. Ворона на проводах лениво покачнулась и каркнула. Выпускные экзамены были далеко позади. Сельский железнодорожный вокзал не был местом особого столпотворения людей, но сегодня, провожая выпускников в нелёгкий путь, массивные полосы рельсов с трудом ограждали себя от родителей, детей и, явно понурых, теперь уже взрослых, недавних подростков. Полина держала меня за руку, помутнено пиная носком туфли камни, уже с лёгкостью доставая ножками до земли. Лиловая курточка поблескивала и иногда мешала сфокусировать на таблице с расписанием взгляд, но отвлекаясь, мне становилось легче, потому что племянница задорно делилась вспомненными моментами из маленькой, но интересной детской жизни. Родители стояли рядом, разговаривая меж собой и, конечно, подбадривая, понимая, в каком состоянии я сейчас нахожусь. Что было странно, беспокоилась даже Света, держащая на руках Давидку — моего трёхмесячного племянника, что непонимающе хлопал глазками, смотря из пеленок по сторонам. Внутри уже перестала бить тревога, но голос диктора оповестил о неминуемом: — Электропоезд «По*******во-Самара» прибывает к третьему пути! — Вон, едет, — отец глядел в даль, и на зеленых как у брата глазах уже без тени сокрытия налились слёзы. — Тащится, железяка!.. Я поджала сумку с вещами ручкой под мышку, нащупывая в карманах куртки документы и билеты, дающие путёвку в новую жизнь. Что-то сжалось в груди, учащая сердцебиение, но к тому времени уже, увы, нельзя было убежать… Грязно-зелёный вагон подъезжал к намеченной линии. — В Самаре сядешь на Саратовский, а там уже и на Волгоград… — под конец у мамы нервы сдали тоже. — Данечка, пожалуйста, звони почаще! Мне тоже было не легко, но необходимо было сдержаться. — Да, мам. Рыдания дорогого человека утяжелили душевный груз, а захныкавшая Полина вжалась в ногу, обнимая и цепляясь за штаны крохотными пальцами. Скривился, отрываясь от маминых рук, и Давид, будто почуявший, что что-то здесь построено на горькой лжи. — Папа… — когда пришёл черед отца, я всё же заплакала, но тут же стёрла слёзы с лица, боясь что сделаю этим себе и им только хуже. — Я вот тортика хочу, к приезду испечёте мне, ага? Посмеялись и тут же забыли про глупую, выданную вместе со всей болью шутку, полную иронии. Вагоны «всосали» в себя людей, и я с болью придвинулась к платформе, заталкивая в не спешащий поезд набитую вещами сумку, слыша, как похрустывают в небольшом карманчике насыпанные бабулей леденцы. — Медового! — все улыбаются, а я залезаю в вагон, не смея смотреть в сторону, не отрывая взгляд, пытаясь запомнить их лица. Мама, Серёжа, Полина, Света, Давидка… Я буду скучать. Пап, как хорошо, что ты сейчас смотришь мимо, потому что на меня и так давит этот заледенелый детский взгляд.

Осторожно, двери закрываются!

Трогаемся, и я перекатываюсь лицом в прозрачные ставни, смотря, как расползаются в дорожной смуте их родные силуэты. Ну, вот и всё… Жаль, что не каждому дано это ощутить и испытать, потому что больно чувствовать это одной, отдаленной от всех этих судеб. Пошатываясь, я захожу в забитый вагон, усаживаясь на первое свободное место, проталкиваясь ближе к проходу, чем к окну, ибо не хочу запоминать родные места, куда уже не приеду, перегоняя их в мыслях со временем вновь и вновь. Я решила, что пусть всё так и будет. Эта проблема, за которой обязательно последует успех… Эх! Вот и началось девятнадцатое в моей жизни лето, а я как всегда встречаю его с кислой миной. Новшество только, что вдали от всех. Школьные заботы-хлопоты, экзамены и семейное счастье, что поступила, смогла и… всё. Я не сказала никому, даже им, что уезжаю не в престижный вуз, а из этого мира. Нет, ненадолго. Навсегда. И пусть окажется горькой правдой, от которой буду… Да что там, я уже жалею, что решилась на это! Но… Так станет лучше. Убежать не от близких, а от самой, разрушенной себя. Что ждёт меня дальше? Немыслимо, но так кажется, будто всё изменится в лучшую сторону, даже со сменой так называемого бытия, в кое я направляюсь, минуя чужие города, области, возможно — страны… Как получится, и как укажет со временем ничтожная судьба. Умирать, так одной, и не терзать любимых своими мучениями, что ведут к одному эшафоту, к которому меня сопроводит он, выжимающий все соки до отчаяния, толкнувшего на такой постыдный позор… Я ведь хотела когда-то стать юристом, помогать отцу в следственном комитете, выйти лет так в двадцать-двадцать пять замуж, родить детей — сына и дочку, учиться, работать и жить. Просто жить, как совершенно обычный человек, уезжая летом на море, и трудясь не покладая рук весь год, ради этого события, до глубокой старости, до которой вряд ли доживу, что, может быть, даже и к лучшему, ведь это мечта многих — умереть молодым. Если бы я знала, как всё закончится, я бы скупила все игрушки в местном магазине и подарила бы их Полине, Давидке… Проводила бы больше времени с родителями, исколесив всю Россию, запомнив её, как самое дорогое, что отложится в воспоминаниях, последних отголосках памяти!.. Но, всё сходится к одному. У меня не останется права на спасение, ибо это путь, очерченный на линии жизни, и я не в праве изменить его. Таков удел человека. И, вот, я смотрю, окидывая мимоходом пассажиров, как растекается вдали село, в котором выросла, прожила, и которое любила, пусть патриотичность чуждо для такой, как я, умевшей ценить данное только во благо себе. Становилось больно и до безумия паршиво, пока на груди не сомкнулся очередной ком негласного страдания, закованного в чреду ожидания, паники, безысходности… Покаяния перед лицами людей, которых вижу, к счастью, в последний раз, плача, мозоля глаза и просачивая больной взгляд в замызганные окна, где начинались пейзажем сочные зелёные деревья… — Девушка, вам до «Мирной»? — контролер защёлкнула сумку, выискивая на сжатые в руках сто рублей сдачу. — Девушка?.. Когда она подняла взгляд, то встретила им пустое, не занятое никем место. А с прибытием поезда к последнему перрону, уже никто не вспомнил, кто в одиночестве сидел на пустом пятом ряду…

***

Громоздкие сумки шлёпнулись на пол с глухим звяканьем вещей, и мама строго посмотрела на не удержавшего ношу Давидку, для которого ассортимент платьев оказался слишком тяжелым. Папа заводил во дворе, у подъезда, старенький автомобиль, разрабатывая застывшие от холода дворники, поливая стекла синюшной «незамерзайкой», которая вряд ли оказалась бы эффективной от резких осенних морозов, но перестраховаться никогда не поздно. Я перевела взгляд на монитор, отвечая подруге, что родные ещё не «освободили для патихарда хату», и приходить сейчас — более, чем бессмысленно и, судя по настроению взволнованной мамы, даже опасно. — Полина, ну-ка живо выключи компьютер! Мало зрение упало в этом году, хочешь ещё сильнее посадить?! Хрипловатый голос заставил вздрогнуть и, сняв с лица новые очки, я молча закрыла ноутбук, жалея о незаконченной переписке. — Ладно, мам! Пасмурная погода за окном убаюкивала, и жутко хотелось спать, укутавшись одеялом, но, как видно, не судьба, ибо родители уезжали на юг, оставляя меня, как старшую, дома — охранять никому ненужную квартирку на отшибе, куда даже вор побрезгует зайти. Давидка улыбнулся мне, и я цокнула в ответ язычком, как ему обычно нравится, подбадривая десятилетнего братишку в его первом заграничном путешествии. — Будь умницей, — родители целуют по очередке в лоб, садясь в машину и уезжая, далеко и надолго, пока идут мои мизерные каникулы. А я осталась одна, в компании телевизора и томительного ожидания вечера, когда в дом нагрянут приглашённые на «вписку» друзья. Так убивается второй, третий, четвёртый час, и уже когда дело идёт к ужину, обнаруживаю, что холодильник пуст, и поживиться нечем, что в прочем часто бывает в нашей семье, где все заняты работой, и в крайнем случае — учёбой и младшим братом. Другое дело у дедушки, где стол всегда полон чем-то съестным, вкусным, от чего текут слюнки, прям как сейчас, рисуя в воображении фирменные бабушкины блины, ватрушки и наваристые супчики… — Полинка, на тебя тесто не успеваю ставить! Как с голодного севера привезли ребёнка! — звучит в голове звонкий голос бабы Любы. — Даня в твоём возрасте только ягоды с кустов клевала… Большое горе, произошедшее в нашей семье десять лет назад, оставило бездонный океан печали, скорби и безнадёги. Тётя Даша так и не вернулась, и как бы дедушка Вова не старался её найти, все призрачные зацепки сводились к одному — она больше не с нами. Что с ней случилось? Вариантов у следствия было много. Камеры вдоль железнодорожных путей, у которых мы в последний, извечный раз разминулись, оказались неисправны — экран рябил помехами. Дело об убийстве Вениамина Усольцева, моего тогдашнего ровесника, объединили с делом Дарьи Васнецовой только по одной зацепке — Даша говорила родителям и любопытной мне, что встречается с парнем из другого города, которого ни её близкие, да даже она сама, вероятнее всего, не видела. За долгое время, что она посвящала мне, я помню только несколько мутных моментов, не понятных мне до сих пор: её прогулки в лесу, разговоры в пустой комнате, беспричинные слёзы, фиолетовые пятна ссадин на теле и тот её возглас — «Я не позволю тебе», когда я вдруг застала её, стонущую, обнявшую воздух. Помню даже байку, пущенную по деревне «другом» моей тётки — Денисом, будто бы её украло нечто сверхъестественное. После этой дачи показаний его мать умерла от горя. Самого Усольцева-старшего ждали долгие годы психотропного лечения, а два года назад он сам ушёл из этого мира. Ему, как и моей тётушке, сейчас было бы всего двадцать девять лет… В бурлении своего живота и свиста чайника я не сразу заметила «мышиное» пиканье звонка в дверь. Чёрт! У меня же планы с друзьями на вечер!.. В коридоре, за дверью, меня встречает Анна Леонидовна — почтальон нашего пункта выдачи, живущая по соседству. Неожиданный визит… — Полиночка! — начинает она старческим голосом, горбясь от сумки с письмами и прочими рабочими «пряниками». — А я думаю, дай-ка зайду, сама лично тебе передам конверт, а то больно накладно эти извещения тащить! — Да Вы заходите! — от вида её дрожащих рук мне становится неудобно перед старушкой. — Чаю выпейте. Спасибо за ваш труд… — Ой, нет! У меня сериал вот-вот начнётся. Ты, дочка, лучше распишись… — ручка между её кривых пальцев тоже ходила ходуном. — Какой интересный собеседник у тебя… Иностранец! Я беру белую стопочку в руки, бродя взглядом по подписям на строчках. Красивый, но слишком косой почерк. — От Дарьи Владимировны Васнецовой… Эстония, город Хаапсалу… Меня передергивает, и я бесцеремонно удаляюсь к себе, закрывая дверь на замок. Волнение захлёстывает, но с другой стороны — бояться нечего. Тётя жива. Она точно жива!.. Нужно позвонить деду!.. С треском рву бумагу, распечатывая обильно смазанную клеем полоску, за которой кроется ответ на мой вечный вопрос. Нащупываю гладкий пакетик и достаю, осматривая. Полароидная фотография, которые обычно делали в девяностые годы, повернутая ко мне тёмным квадратом. С утраченной храбростью переворачиваю её и вижу то, что потеряла многие годы назад… Тёмный зал без освещения, окружение которого видно только из-за яркой вспышки, окатившей долей малого света. На комоде сзади — цветы в ажурной вазе, зеркальный циферблат часов, ободок картины… Она сидит за лакированным коричневым столом, в нежно-зелёном платье, положив бледные, как и лицо, руки на гладкую поверхность, как «Девочка с персиками», немного согнувшись, с печалью и лёгкой улыбкой, моя тётя… На глазах набираются слёзы, и я всхлипываю, смеясь от счастья, что она всё же жива, пусть и не рядом с нами. Любуюсь её взрослым обликом и с трудом отвожу взгляд на другой конверт, разворачивая его так же быстро, как и первый, надеясь увидеть там новые фотографии, строки, но их там нет. Пальцы ухватываются за плотный слой жёлтых, обугленных местами бумаг, и взгляд бегает по надписям, ища смысл беглого детского рисунка. «Оставь меня в покое…» «Помоги мне…» «Нет-нет-нет…» — Что?.. Голоса в голове умолкают, и я боязливо смотрю на фото, пугаясь того, что отображается в нём… Женщина улыбается, плачет, и как на голограмме поодаль неё рисуется держащий её за плечи тёмный длинный силуэт. — Завершивший игру не имеет права на спасение.

«Прости, что так вышло, Полина…»

***

Ну, дорогие читатели, вот и всё. Окончен рассказ, закончена последняя глава. Автор сидит и не знает, плакать ему или радоваться, ибо он опечален и рад одновременно. Должна сказать, этот фанфик был и остаётся для меня очень ценной моей работой, потому что в него я вкладывала большое усердие и почти всё своё свободное летнее время, в которое он начался, зародившись в далёком сентябре 2013-го, переняв все мои смутные эмоции, переживания, хорошие и не очень чувства, бушующие во мне с его окончанием, забравшем достаточно сил. Я благодарна, и очень сильно, тем людям, что читали и отзывались, помогали и пытались, чтобы что-то стало лучше, поддерживая во всех литературных смыслах. Я говорю Вам спасибо, и хочу, чтобы это не был пустой, «наигранный» многими жест. Настоящая Васнецова Дарья «скончалась» в моей жизни 20.06.12., но я «срисовала» её образ, оживив в рассказе, и мне действительно жаль, что вот такая у нас с ней судьба, не быть рядом, как подобает, но, как бы сказал Каневский: «Это уже совсем другая история». Важно то, что 31.08.2014. на свет появилось то чудо, которое я теперь с гордостью называю «племянница» — Юлия Сергеевна В., так похожая на папу, приходящемуся мне братом, от которого я с малых лет выбивала появление малышей :) Отобьюсь от житейских прелестей и скажу, что данная история наконец дождалась финала, но его решающий конец будет, когда выйдет спец-выпуск, рассказывающий о том, что случилось с Дашей после её исчезновения. http://vk.com/wall160744905_44 http://cs630224.vk.me/v630224109/126db/bIT1US2wa-w.jpg Теперь, пожалуй, всё. Спасибо, за то, что Вы прочитали это) С Уважением к Вам, дорогие читатели! ///Kozett///