Глава 17. Спасибо.
22 сентября 2014 г., 20:21
Я долго осматривал её, давил невидимым взглядом, как муху, вынуждал бояться, дабы насытиться безвкусным, пустым и отощалым страхом, всё больше и больше понимая, что она, вопреки родству и внешности, совершенно не похожа на ту, что оставляя позади человеческое бытие и счастье, была со мной столь долгое время, за которое вырос, пропитавшись никчёмностью, этот прозрачный силуэт, не сравнимый с тенью, которую скрыл мрак отрешенности Ментального плана. То, что сидело предо мной, изогнув под себя худощавые, не слаженные в пользу подростковой несуразности ноги...
Полина. Совершенно иное на вкус, совершенно другое, сотканное из материала совсем другого мироздания, что отдаленно напоминало, осыпая жжением, незатянувшийся укус. С каждым днём он нарывал всё больше, струился по сгнившим протокам, жилам, создавал тромб, скручивал органы, но не заживал, как и подлая мизерная память о скудном мгновении её жизни. Спелой, сочной, необходимой, но утраченной, как и вера в любое из существующих Господ, светил, религиозных и каверзных, как сотворение Ада, изгрешных недр.
— На помощь! Прошу, помогите! - вот так вот скучно и однообразно. К сожалению, так, как могут все.
Она смотрит, раскосыми и пугливыми зелёными глазами, а я изучаю овальный, чуть выпирающий подбородок, перебирая в мерклых мыслях то, что запомнилось кадровым профилем только раз в существование.
Да, она воистину твоя племянница. Сплошная игра природы на хрустальном отражении облика родного брата.
— Молчание — золото.
Умолкает, пятясь от меня к стене, прочь, роняя на пол фотографии и листы с небольшого стола, где всё это расположилось. Только тогда я встречаюсь с твоим искусственным обликом, не двигаясь до тех пор, пока барахтающаяся стопа твоей лжекопии не зажевывает помутневший снимок под себя.
Глядя на него не грех вспомнить, какой ты была при жизни. "Если это была она" — так сказала бы, и я соглашусь, поминая этим тебя.
Трудно понять, о чём ты думала, когда сбегала от самой себя, внедряясь разумом в Ментал, что потихоньку отпивал из тебя душу, сокращая драгоценные годы. Чего хотела добиться тем, что бросила, оставив семью, только начавшийся путь, сотворённый судьбой? Знала ли ты тогда, что топишь сама себя, ограничивая уготованные семь десятков жизни ничтожными двумя? Не захотела впускать меня, как и всех, в свой мир, Васнецова?
Я помню, как ты немо смотрела в иллюзию погруженного в тлен окна, сойдя на отдалившейся от дома станции, где я подхватил тебя за дрожащие конечности, унося с собой в тьму, что навечно стала для тебя домом.
В планах на будущее у тебя не было ни науки, ни семейного очага, а лишь только страх и боль, которые сгущали над нашим единением краски, застывая на оболочке души красным, белым, немного чёрным и прозрачным, как стекло, разбившееся и оставшееся от никому не нужного сосуда.
Иногда, в твоём фирменном отрешении от всего мира, я сомневался, что для тебя существуют такие понятия как "скорбь", "разочарование", "понимание наихудшей ситуации". Даже когда я ворвался в тебя, превращая невинную оболочку в месиво, ты, доводя до удивления, что достигло своей искренности, встретила меня грядущим утром, "убиенная и раздавленная морально", застыв на банном пологе, поедающая из чашки холодный творог - твой постоянный завтрак, пряча за чахлым лицом всё то же отталкивающее безразличие. Ты не скупилась на странности: могла выразить своё мнение, затмевая его оправданиями и прочими глупостями, задумчиво бродя по комнатам, в поиске не пойми чего, кладя в чай сахар, не ложкой, а засыпая прямо из сахарницы, не мороча голову и выливая, если пересластила.
Твои психические отклонения усиливались, и такие безобидные на вид припадки с каждым днём всё учащались, и со временем я уже перестал обращать внимание, смирившись с тем, что ты находилась рядом, по иронии когда-то сказанного тобой "навечно", сомкнувшись в уголках этого мира.
За мгновенный десяток лет я запомнил, как ты проводила свой повторяющийся день, просыпаясь рано утром, ворочаясь, и непременно умываясь, не менее двух раз за бегущие в сутках часы, отпуская остальные на самотёк, как получится, и это медленно сводило тебя с ума.
Однажды я спросил, удерживая за раздробленное колено, тебя, измученную после очередного страха, о том, что не хочешь ли ты уйти? Ты повела взглядом, давая свой отказ, и после этого мы стали на шаг ближе. В моём нутре зародился саженец человечности, или просто в тебе пробудился монстр - было не важно. Просто кто-то из нас стал немного другим.
В промежутках кровного контракта, ты волочила за собой новые идеи, выплеснутые на путешествиях по странам, глухим местам, творчестве, что читала перед сном, поглаживая страницы подрагивающей рукою, поворачиваясь ко мне лицом, будучи уже в глубоком сне, минуя плен двух одеял, которыми обвивала тело, боясь быть схваченной собственными фобиями, даже прекрасно зная, что рядом с тобой я.
Что-то внутри тебя ещё боялось, но уже утратило былую слабость, приобретя стать, которая притупляла ту перечность, которую хотелось попробовать ещё и ещё...
Марая о кровь пальцы, терзая плоть на ошметки мяса, я пожалел, что спас тебя тогда из Астрала, но последующее после него послевкусие продрало до пика бескрайности, и всё повторилось вновь. "Ваша бедная слуга" — и это выражение крутилось в голове до тех пор, пока не выветрилось вместе с расслаблением, разбирающим на части, которые позже всё равно станут одним целым.
Меня позабавило, как ты отнеслась к тому факту, что не всё так просто, и что у чудовищ тоже есть некоторые обязанности и моральные рамки, именуемые нормами. Оффендер и Сплендер держались в стороне, но приняли всё, как есть, ибо понимание того, что человеческое время всё-таки не бесконечно сохранилось в их инстинктах, и они безвредно наблюдали, извещая тебя новостями, всевозможными поведенческими излишками, за которые ни раз приходилось поплатиться, в частности и твоим захваченным перочинным ножом.
Ты привыкла, свыклась со всеми ужасами, вечным волнением, но всё рухнуло в один переломный момент, когда настала последняя в твоей жизни осень.
Я изучал книгу, в то время как ты лежала, засыпая на старинном диване, изогнув шею, вытянув ногу, моргая, блёклыми и пустыми глазами, впитавшими всю воцарившуюся тьму и сумрак, отягощенный лишь потускневшим лучом камина — единственного толкового фонаря. Так продолжалось днями, но однако подошло к концу, как и иссякшая со временем даль, оборвавшая концы...
Однажды ты встала, с трудом поднявшись с кровати и дойдя хромыми шагами до персидского ковра, оседая и наблюдая, как догорает за перилами изгибов тлеющий костёр. Разум опустился в путы — твои рдеющие волосы, как и заостренный сухостью подбородок, что ты склонила, окунаясь в усталость, сосредоточенную во сне. Я упрекнул, что сейчас не время, как собственно и не место, где спать, но даже тогда это было глупо и печально, потому что твои зыбкие погрешности не повторились бы тогда вновь.
Заснув, ты больше не проснулась, и замерший пепел твоей тени так и остался на пороге мрачной комнаты, исчезнув с рассветом нового дня, когда я прикоснулся, сжимая холодные ладони твоих рук в последний раз, вспоминая, все ничтожные, проклятые, горькие моменты, в какие была со мной.
Я помнил море, лучистый и соленый берег золотого песка, во влажной ниве которого лежала, укрыв голову панамой, она. Глупая, бледная, затухающая, как свечка, утопшая в воске, женщина, умытая солнечной плеромой в закате у восточных гор, скрывающих алые переливы...
Уже тогда, тая в темноте, в нечестивых и мрачных пустотах, ты знала, кому перейдёт страдание, но ничего не могла сделать, но ты старалась...
И сейчас, пока я смотрю в глаза твоей племянницы, пока ещё чистое тело трепещет под страхом моего вида, и солнечные лучи ещё бьются в живых хрусталях, я скажу тебе спасибо.
Моя бедная слуга, Васнецова Дарья...
