Операция "Сиделка для бабушки"

В этом году пёрло всё. В смысле, что такого урожая старожилы не припоминали за всю историю огородно-хозяйственной летописи нашего региона. Бабульки с вёдрами и коробками на каждом углу предлагали то жёлто-розовые помидоры самых разнообразных форм и размеров, то пёстрые баклажаны, а в некоторых пучках зелени я узнал листья щавеля размером с жирный лопух. Особенно ушлые дачники повыгоняли из гаражей свои ржавые посудины и, загрузив развалюшки под завязку, оккупировали подъезды к городу. На время жаркой страды наш город N был временно переименован в «Яблокапустогорск», и по осени весь незапланированный доход с продажи урожая должен был быть направлен на строительство консервного завода. Народ благодарил матушку-природу за щедрость. «Ой, не за что!» — скромно отмахнулась аномалия, «я вам ещё и не такое заверну», - и она поплыла творить изменения в мире земном, но нематериальном.

***

- Я говорю тебе, разгружай, нерусь! – водитель фуры уже минут десять препирался с хозяином фруктово-овощного склада, перегородив единственную дорожку к дому с квартирой номер двадцать восемь. Из распахнутых дверей полуприцепа тянуло тяжёлым ароматом перезрелых яблок, и если ящики не изымут до обеденного солнцепёка, то к вечеру фрукты будут годны только на сидр. - Э, дарагой, не видишь, что нэкуда мне яблоки складывать! – склад действительно трещал по швам. Сплюнув на пол, водила захлопнул дверь, и, в два манёвра развернув громадину, разблокировал дорожку. Сегодня первый рабочий день, и хоть опаздывать мне не хотелось, но стрелки часов указывали на то, что я должен был явиться в квартиру полковника ещё десять минут назад. Дверной звонок издал протяжную мелодию, в коей я узнал «Собачий вальс», и тяжёлую дверь мне открыл сам полковник. - Гауптвахта по тебе плачет, боец, – тон, однако, был вполне миролюбивый. – Кошмар, познакомься – это Роман. – Стоя спиной, я расшнуровывал второй кроссовок и не мог видеть, кому принадлежало сие прозвище, иначе удрал бы ещё не разувшись. Кошмар был бультерьером и смотрел на меня очень умными, но совсем недобрыми глазами. Владимир Сергеевич – как представился мне вояка - вкратце объяснил, чего псина не терпит. Запах алкоголя, запрещённые вещества, громкие звуки, и, разумеется, кошек. С кошками всё понятно: бульт тыкался носом в мою обувку, которую Тимоха поначалу использовал в качестве туалета. А вот что, интересно, он имел в виду, под «запрещёнными веществами»? - Женечка, проводи, пожалуйста, Романа к Октябрине Фёдоровне, – прервал мои думы полкан и передал меня в руки молодой женщины в белом халатике. – Вольно! – это он Кошмару, который разве что не был обучен честь отдавать. Сам Владимир Сергеевич уже водрузил фуражку на седую шевелюру и захлопнул за собой дверь. - Ромочка, давай я тебе сначала всё здесь покажу, а потом познакомлю с бабушкой, – женщина в белом халате мне приветливо улыбнулась: определённо Женечка была человеком добрейшей души, и я был искренне рад знакомству. «Четырёшка» была просто огромной, и даже кладовая здесь больше, чем моя единственная комната. Несмотря на то что квартира принадлежала семье потомственных военных, уют и богатство жилища создавали атмосферу зажиточности: массивная мебель чистого дерева, высокие потолки с лепными карнизами и хрустальными люстрами, ковры, антикварные картины… - А это кабинет Владимира Сергеевича, – Женечка указала на закрытую дверь, больше похожую на вход в банковское хранилище. – А тут кухня и столовая, – она проводила меня в центр семейного очага полковника. – Из холодильника можешь брать всё, что захочешь, только не корми Кошмара: у него диета. - Пёс вильнул хвостом и упёр морду в пустую миску. – Нечего бока отъедать! – Женечка погрозила ему пальцем и, обидевшись, пёс потрусил в прихожую, цокая по паркету стрижеными когтями. Рельефу мускулистого тела Кошмара мог позавидовать любой спортсмен-тяжелоатлет, и я уже задумался над тем, как бы мне выкроить в своём плотном графике немного времени и записаться в тренажерный зал. – Теперь пошли, я тебя буду с Октябриной Фёдоровной знакомить. – И я, выпрямив спину, втянул итак прилипший к позвоночнику живот. – Ну, с Богом! – Женечка опустила латунную ручку на дубовой двери, а я слегка напрягся. - Октябрина Фёдоровна - это Роман, – она протиснула меня в центр комнаты, и я не знал, куда себя девать: табуретки там не было, а то бы я залез и стишок прочитал. Бабулька сидела в инвалидном кресле и выглядела так, как я её себе представлял: сухонькая, в платьице с рюшами «прощай молодость», белых носочках на тонких ножках и курчавыми волосёнками цвета пуха одуванчиков. Казалось, дунь на неё - и они облетят. - Ну, знакомьтесь тут, а я побегу. Итак задержалась, – Женечка выскользнула из комнаты, и я заметил у неё на лице… облегчение? Наверное, с такой милейшей старушкой было одно удовольствие возиться, да и платили Женечке наверняка неплохо. Чего это она, а? - Так и будешь тут бревном стоять? – басовитый голос у Октябрины Фёдоровны был на октаву ниже, чем у Владимира Сергеевича, и звучал очень мужественно. Даже командно, можно сказать. - А чего делать-то надо? Может, водички принести? – я старался отмахнуться от первого впечатления и настраивался на «принеси — подай». Ага, хренушки. То, что произошло в следующую минуту, поменяло моё мировоззрение кардинально. «Бабулька» поднялась с кресла, и, звякнув о половицу титановым протезом коленной чашечки, села на почти полный шпагат. Я зажмурился и уже предполагал у старушенции перелом или чего пострашнее. - Я похожа на инвалида? – пробасил «божий одуванчик». – Чего уставился? Руку подай! – и шлёпнула костлявой ладошкой мне по руке сразу после того, как я помог ей подняться. – Можешь называть меня просто – Октябрина, – пробухтела она, раскрывая на коленях плотную папочку. – Так-так, что у нас тут? – Октябрина пролистнула первую страничку, – Родился, учился, не привлекался… Ага, значит, в армии не служил? – она вперила в меня суровый взгляд, и мне захотелось у неё спросить: «Там у меня в лёгких затемнения не видать?» Ой, чую, не подружимся мы с ней. И где она, интересно, могла на меня такое досье нарыть. Я вот не знал, что переболел в детстве паротитом, а она знала и уже зачитывала вслух мой последний диагноз, поставленный в прошлом году венерологом. Ох блин и стыдно… Ей же не объяснишь, что это я раз так «попался». Познакомился в клубе: девчонка подцепила меня, а я – гонорею. И с тех пор случайных связей — ни в жизни... - Ходок, значит. В комитете таким не доверяли, – она покачала головой, убирая от лица очки с одной дужкой. – И характеристика из академии мне твоя не нравится: ни рыба ни мясо, - я проигнорировал её последнее замечание по поводу моей несознательности и рассматривал комнату. После впечатления от квартиры в целом комната Октябрины Фёдоровны казалась особенно аскетичной: угрюмый цвет однотонных ореховых панелей под потолок, письменный стол, книжный шкаф и одноместная койка с горчичного цвета пледом. Портрет Сталина висел над кроватью, и я начал подумывать, что на левой груди у неё наколот ещё и лик Берии. «Бабулька» оказалась бывшей чекисткой, если только определение «бывшей» было уместно в её отношении. На всю страну она была единственной женщиной, получившей офицерское звание в КГБ, и вот меня угораздило попасть именно к такой «уникальности», с которой неизвестно, что делать. - Сгоняй-ка, ты, Ромаш на кухню. – Любопытно, я теперь «Ромаш», значит? – Там в буфете стоит бутылочка «Белого аиста» — неси её сюда. – Приехали. Мне не давали указаний по поводу принятия моей подопечной спиртного. Ну и ладно, может, подобреет. В буфете помимо «Белого аиста» был целый арсенал: от шотландского виски, русской водки, и заканчивая «Букетом Молдавии». Прихватив начатого «Аиста» и хрустальную рюмку на тонкой ножке, я вернулся к Октябрине. На столе, рядом с моим личным делом, стояли два гранёных стакана грамм так на сто пятьдесят и, похоже, развлекать мне её не баснями придётся. А когда она достала из лакированного футляра трубку, то я мысленно передал привет Гарику: моя бабушка покруче будет. Рюмку, что я ей принёс, она убрала за шторку и протянула мне стакан. - Держи, солдат, боевые сто грамм, – сама Октябрина пить не торопилась. - А, может, мы как-нибудь чайком обойдёмся? – фигово, это всё смотрелось. - Тебе старший по званию приказ отдал. Не сметь перечить, – и бабулька опустошила стакан залпом. У меня так не получилось, и под её пристальным взглядом суженных глаз, мне пришлось втянуть в себя тремя глотками весь коньяк. В горле пекло, и я закашлялся, покраснев при этом, как рак. Рукава на майке не было, и я бросил на старушку умоляющий взгляд. – Иди уже, дохляк, – хихикнула Октябрина, пыхая трубкой. Из холодильника я вытащил самую невзрачную баночку с рижскими шпротами и, выдернув из «братской могилы» две рыбёшки, закинул их в рот. Вкус спирта во рту перебился копчёным ароматом деликатеса времён СССР, и я присел на удобный стул, переводя дух. Завтра опять на «работу», но вопрос с запасом алкоголя надо как-то решать, иначе после недели таких сеансов «укрепления боевого духа» я просто сопьюсь, да и на донорскую печень я ещё не заработал. Голова тяжелела, а тело, наоборот – расслабилось полностью, и я чувствовал себя медузой бесхребетной. Вот так работёнку мне подкинули. Серо-зелёное марево, выползающее из-под двери кабинета Владимира Сергеевича, показалась мне химической атакой на квартиру полковника, только двигалось облачко в сторону комнаты Октябрины, не рассеиваясь по жилищу. «Глюк» - подумал я. Ничего не подумала аномалия, потому как всё, что она могла натворить – она уже натворила. Выдернул меня из ступора звук поворачивающегося в замке ключа. В квартиру вошёл парень в очках: по всей видимости, тот самый, с кем я разговаривал по телефону. - Валерий, – парень протянул мне руку, не выказывая удивления по поводу моих покрасневших щёк и открытой банки со шпротами. - Роман, – ответил я на рукопожатие. Валера с пониманием отнёсся к моему желанию отбыть домой после того, как я ему рассказал, как прошёл мой первый день. Парень был единственным в семье, кто не продолжил линию служения отечеству и поступил на «юрфак». Выбор внука Октябрина не одобряла, и ему с ней тоже приходилось тяжко. - Иди домой, пока отец не вернулся, – Валера проводил меня к выходу. – Прощаться с бабушкой необязательно, – успокоил он меня, сочувственно поглядывая на обслюнявленный задник пожёванного кроссовка. Кошмара он запер в кладовке, пока я выдыхал в прихожей коньячные пары. Мне сюда придётся наведаться ещё хотя бы раза три: по расчётам за это время я смогу заработать на новую обувь, а потом пусть сами с ней нянчатся. Наивный: я могу только предполагать, а решать за меня будет кто-то другой, и очень скоро придётся в этом убедиться.