Операция "Сиделка для бабушки"

Больше вечер мне не казался томным, и недоеденный кусок мяса так и остался лежать на моей тарелке. Полковник шутил и ласково теребил Женечку за плечи, Октябрина через лупу и сквозь очки рассматривала значок с олимпийским мишкой и иногда встревала в разговор со своей любимой фразой «товарищ Сталин нашёл бы управу!». Кошмар обнаглел и запёрся на кухню. Усевшись тяжёлым задом мне на ногу, он вопрошающе смотрел, а мне было не до него и не до «собачьей радости», что лежала горкой в тарелке для костей. Валера помог мне собрать разбросанные стекляшки, но понял, что в комнате произошло что-то ещё. И это «что-то» касалось и его в том числе. — Владимир Сергеевич, Октябрина Фёдоровна, — я окинул взглядом сидящих за столом, — мне уже пора, и если я на сегодня больше не нужен, то пойду домой, – мне было плохо физически, и подкатившая тошнота сказалась на моём внешнем виде. — Что-то вы, Роман, худо выглядите, — полкан присматривался ко мне, выражая то ли сочувствие, то ли подозрение. — Задержись на пару минут и можешь быть свободен: мне надо сделать заявление, — он отпустил плечо Женечки, наполнил высокие фужеры шампанским и встал. — Я хочу, чтобы все присутствующие были свидетелями того, как сегодня полковник Сотников решил завязать с холостяцкой жизнью старого вояки, — он поднял фужер. — Женечка, дорогая моя фея, я хочу, чтобы остаток моей унылой жизни скрасила именно ты, — полковник передал ей бархатную коробочку, такую же красную, как и сама Евгения. Валера скривился, Октябрина и бровью не повела: похоже, что досье Жени было изучено вдоль и поперёк, и вопросов к её личности не было. — И по такому случаю, — полковник излучал краснощёкое счастье, и я за него был откровенно рад, — хочу устроить небольшой мальчишник в офицерской бане. — Ну вот, опять эта баня. Запытает он нас там с Валеркой до смерти. Валера проводил меня и несколько раз переспросил, всё ли у меня в порядке. Я заверил его в том, что всё хорошо и, шагнув за порог, понёсся домой. «Думай, Рома, думай», — но не думалось, не радовалось, да и дышалось с трудом. Во что ввязалась Октябрина, что документы с таким уровнем секретности хранились в домашнем сейфе рядом с ночным горшком? Как же теперь быть-то? Может, напрямую спросить у неё? Но это тоже был не вариант, поскольку меня могли обвинить в шпионаже или ещё в чём похуже. Оставался только Валера: выложить ему всё и попросить помощи с изучением того, что я не успел посмотреть.

***

Ирина выбивала во дворе коврик, и пылища летела во все стороны. Грязью я за год зарос капитально, и подруга уже две недели пыталась с ней сладить. И как только ей хватало терпения? Я ущипнул её за мягкое место, и она взвизгнула, замахнувшись колотушкой. Сейчас мне надо было на что-то отвлечься и произвести перезагрузку мозга, и только Иринка могла мне помочь, если, конечно, те пятеро опять ко мне не наведаются. Свернув коврик в трубочку, я повёл её домой и осознал, что голоден: поужинать у полковника мне не удалось, а дома наверняка есть что-то вкусное, хрустящее и аппетитное. — Ирин, посмотри: ты никого не видишь? — я опять пялился в глазок, но ничего не наблюдал. Она вышла из кухни в заляпанном вишней переднике и отодвинула меня в сторону. — Ну конечно вижу! – И я хотел дёрнуть её в сторону, не дать «заразиться» этим наваждением. — Там же Валера! – она уже крутила ключ в замке и открыла дверь раньше, чем Валера успел нажать на звонок. На ловца и зверь бежит. — Ребята, ничего, что я так к вам заявился? — Валера был в своём репертуаре, неловко топчась на пороге. В руках у него был пакет с тем самым эскимо, что он принёс домой, только теперь это была смесь из шоколадной глазури и растаявшего пломбира. — Да, конечно, ничего! – Ирина выдернула пакет у него из рук и затащила в квартиру. Я поприветствовал гостя и проводил в комнату, пока Иринка закидывала пакет с мороженым в морозилку. Валера молчал, пока подруга раскладывала по тарелкам вареники с вишней. А что до меня, так я понимал, чем он был так расстроен. — Нет, я ничего не имею против того, что отец женится, — минут через десять он немножко отошёл, и мы вдвоём с Иринкой внимали его душевному излиянию. Мы сидели в комнате на подушках: моя хозяйка благосклонно отнеслась к этому, поскольку здесь было удобнее. — Просто никто так и не рассказал мне про мою мать, как будто её никогда и не было, а Женечку приняли с распростёртыми объятиями, — он опять поник. — Ну, значит, нужно выспрашивать отца, — Иринка сложила ноги по-турецки и слушала Валеру во все уши. Вареник в её зубах лопнул и забрызгал белую майку, а на щеках появились мелкие точечки от сока. Она не обращала внимания, продолжая слушать и яростно поглощать мучные творения. — Валер, а ты никогда не замечал чего-нибудь странного у вас дома? — Валера просто не мог не замечать того, что у них творилось, или просто я был индивидуумом. — Ром, а ты разве видел хоть что-то обычное у меня в семье? — он усмехнулся, аккуратно надкусывая угощение. Распробовав, он как и Ирка перестал обращать внимание на брызжущий сок. — Да в том-то и дело, что видел. Будь неладен этот сейф, — ругнулся я вслух, и Ирка пододвинулась поближе, превратившись в одно большое ухо. Вкратце поведав ребятам о содержании верхней папочки, я заметил, как Валера дёрнулся и болезненно съёжился при упоминании фамилии Ярцева. Отставив в сторону тарелку, он запустил ладонь в волосы и прикусил губу. — Ярцева Ольга была моей матерью. И мне не кажется это простым совпадением, — Валера выглядел раздавленным. Мне тоже этот факт не показался случайным. Атмосфера была настолько доверительной, что из меня как-то само попёрло. Рассказ о пятерых призраках ребята выслушали с открытыми ртами, а Валера даже снял очки и побледнел ещё сильнее. — Ты прямо их видел, да? — Ирка была заинтригована до кончика своего длинного хвоста. — Прямо вот видел, и всё? – она заглядывала мне в рот, а Валера полностью ушёл в собственные мысли. — Да, Ир. Прямо как тебя сейчас, — ответил я своей любопытной подруге. — Ух, ни черта себе! — она быстро сложила стопкой грязные тарелки и убежала, сверкая голыми пятками, на кухню. Наверное, герани всё рассказать. Вернулась она быстро и несла Валеркино мороженое, что схватилось на тарелке в один монолит: у неё в хозяйстве даже хлеб чёрствый не пропадал. Сверху всё это было полито малиновым вареньем, и три торчащие из десерта ложки были готовы к использованию. Валерка задумчиво облизывал пальцы, чего я раньше за ним не замечал, Ирина выворачивала уши Тимохи розовой изнанкой наружу, отчего он мотал головой и возвращал всё как было, а я завязывал уже третий узелок на шнуровке шорт: каждый по-своему переваривал полученную информацию. — Пошли, Ром, покурим, что ли? — не курили ни я, ни он, и это было приглашением поговорить. Иринка обиженно надула губы, но возражать не стала. — С бабкой надо что-то делать, — решительно заявил Валера, ковыряя шелушащуюся штукатурку на стене подъезда. — Ну, не физическое устранение, конечно, — чуть улыбнулся он, глядя на мою озадаченную физиономию. — Надо как-то незаметно изъять из сейфа всю документацию, и мы с тобой во всём разберёмся, — он немного взбодрился и стал похож на себя прежнего. — На месте сориентируемся, как будем действовать, — и мы вкратце накидали незамысловатый план по отвлечению Октябрины.

***

Полковник вышел на недельный отпуск, и они с Женечкой взялись за посещение магазинов и приглашение всех родственников на предстоящее торжество. Жилище Сотниковых как-то сразу оживилось и посветлело, или, быть может, меня просто радовала Валеркина поддержка. Я разместился в гостиной и листал журнал для новобрачных, совершенно не вникая бело-кружевные премудрости, и думал абсолютно о другом. Валера должен подойти к пяти, а Октябрина набила трубку табаком и пыхтела как паровоз, о чём свидетельствовала табачная завеса в её комнате. Сославшись на непереносимость пагубной привычки, я свалил из покоев старушенции. Корзиночка с бисквитным печеньем пришлась как нельзя кстати, и я громко хрустел лакомством, заперев предварительно Кошмара в кладовой. Валера как-то тихо зашёл, что я чуть не подскочил на месте, когда услышал, как в прихожей кто-то разувается: я побоялся, что полковник сегодня вернётся раньше, чем мы планировали, и у нас ничего не выйдет. Но пришёл Валера, и я просто слишком громко жевал, чтобы услышать, как он с порога сказал:«Привет!». Покидав вещи на диванчик у входа, он поздоровался со мной, закинув в рот пару печенюшек, и, как говорится, сорвался с места в карьер. Я пошёл за ним следом понаблюдать, какими пряниками он будет выманивать Октябрину из комнаты. Она, по обыкновению, сидела в кресле и мирно засыпала, не выпуская изо рта трубку. Руки она сложила на коленях, и они вздрагивали во сне, сжимая костлявые пальцы, как будто она кого-то душила. Мы с Валеркой чувствовали, что впадаем в детство и играем в разведчиков, отчего даже было немного забавно. Прокравшись мимо неё, Валера мне маякнул, мол, «твоя очередь». Я уже залез под кровать, где со второй попытки открыл сейф, придержав тяжёлую дверцу, чтобы она не издала лишних звуков, как за спиной услышал: — А по шеЯм? — я задом чувствовал подозрительный прищур Октябрины. Доки были у меня в руках, вся десятисантиметровая стопка документации, и сегодня я был не намерен оставлять её тут. — Бабуль, в комнате мышь, — ляпнул Валера. — Свят-свят! — Октябрина засучила ногами. «Чего-чего?», — подумал я и откровенно удивился, что она повелась. Наверное, не заподозрила сговор, да и запертый в кладовке Кошмар подыграл вовремя: псина выла и отчаянно скреблась. — Вот, — Валера подхватил, — Кошмар её выследил и загнал к тебе в комнату. — А я, знай, пихал папки под майку, не заботясь о сохранности исторических документов. — Надо ставить мышеловку, — с умным видом подвёл я итог, отряхивая руки и тем самым загораживая мой раздувшийся профиль. Валера деликатно загородил ей обзор, когда я не менее аккуратно выскользнул из комнаты. Что-то он ещё ей напел для убедительности, пока я дрожащими от возбуждения руками перекладывал папки в свою сумку. Сказать, что нам не терпелось, значило, ничего не сказать: у Валерки дёргалось веко, а я просто не знал, куда себя деть, и то вставал, то ходил по кухне. — Давай к тебе? — предложил Валера, и мы, не особо заботясь о бабушке и о её «беспомощном положении», смотались ко мне на хату.

***

Я начинал понимать Октябрину, которая приберегла эти бумаги на «потом», то есть на время после своей кончины. Степень цинизма, бездушия там приближалась к абсолютной отметке, а важность исторического события огромных масштабов просто не умещалась в голове. Мы сначала накинулись на всё, что принесли домой, а потом просто потерялись с выводами: можно ли верить после всего этого в систему, которая ломала жизни миллионам? В наших руках были не просто «документы», а жизни людей, которые жили, чувствовали, любили… Может быть, когда у нас самих уже повзрослеют дети, эти скрытые факты получат огласку, и мы сможем вздохнуть полной грудью. Хотя, то, что обо всём знали мы трое, уже было большим достижением. В ночь с шестнадцатого на семнадцатое мая тысяча девятьсот сорок второго года на границу с Польшей была заброшена группа из пяти человек, в чью задачу входило то, что не удалось предыдущим «парашютистам»: взятие точки «Осиное гнездо». По сути, они были посланы на верную смерть, как и их предшественники, но у группы «Старика» всё получилось. Подвиг людей, что на своих плечах вынесли неимоверную тяжесть войны, был превращён в позорное клеймо «дезертир» просто по ошибке. По ошибке той самой системы, что молола кости, не разбирая: кто свой, а кто чужой. Самый разгар Великой Отечественной, где Вермахт пережимал преимущество в свою сторону, и началась война скрытая, не видимая глазу. Самую большую ценность тогда имела информация, и кто ей владел, тот априори выигрывал войну. «Осиное гнездо», — это военный штаб немцев, и назван он был так благодаря жёлто-чёрным нашивкам на форме шифровальщиков третьего Рейха. «Энигма» была ноу-хау того времени и принадлежала, к сожалению, не нашим. Вот именно эта машина, с помощью которой все главные документы гитлеровцев были не по зубам советским дешифровальщикам, стала их главной целью. Она должна была быть доставлена в целости, что служило единственным залогом успеха операции. Из семнадцати подобных именно в «Осином гнезде» она находилась в максимальной доступности, насколько это было возможно. Пётр Мирчев — он же «Берг» — сошёл с дистанции ещё при высадке, когда неудачно приземлился в воронке, оставленной после снаряда, и сломал обе ноги. Четверо других смогли продолжить невозможное и достать образец «Энигмы», потеряв ещё двоих: «Таля» и «Альберта». Что им там пришлось пережить, и какие силы помогли им, уже никто не сможет нам рассказать, но они смогли — и это главное. «Беспалый» нёс на себе все четырнадцать километров этот чёртов «Щварцлозе», поскольку это было единственное оружие, которое должно было обеспечить доставку трофея: они его взяли ещё при прохождении первого наблюдательного пункта фашистов. Два пальца он потерял ещё в первые дни войны, когда фугас разорвался и убил восьмерых, а он чудом остался жив: только плечо посекло, и пальцы как корова языком слизала. Родина сказала: «Надо!», и он всё ещё мог давить на курок и думать, поэтому был вполне годен. Но всё сложилось иначе, и бесценный груз сберёг тот самый «Берг» со сломанными ногами, до которого смогли добраться его товарищи, прикрывая его спинами, пока он закапывал «Энигму» в той самой воронке, что стала ему и могилой. Розыскной отряд первым обнаружил «Беспалого» с ещё тёплым пулемётом. Очередной «провал» первый зам наркома товарищ Серов объяснил вождю как «дезертирство», что тут же было внесено в летопись, несмотря на то, что сама «Энигма» была обнаружена спустя неделю, в схроне рядом с телом «Берга». Спустя небольшое количество времени, благодаря блестящей работе группы «Старика», удалось создать контр-«Энимгму», что обеспечило полный провал директивы Гитлера номер сорок один: захват Кавказа, выход к Волге, прерывание поставок военных грузов на фронт и дальнейший поворот на Москву. Вся шифрограмма была теперь понятной, и первой была предотвращена операция «Цитадель» под Курском, а следом провалился «Тайфун» и «Блау», после чего летнее наступление стало катастрофой для Вермахта, и исход Сталинградской битвы был предрешён. Через десять лет, когда был учрежден такой мощный институт как КГБ, даже ходатайством генерал-лейтенанта Ильичёва именам павших героев так и не была возвращена честь и память. Собственно, как и другим миллионам, чьи жизни и судьбы унёс в могилу советский режим вместе с уничтоженными архивами. Вот так, и ничего кроме фактов. «Ничто на земле не проходит бесследно» — и это не просто слова песни, а законы любой жизни и смерти. Я думаю, что не стоит этого забывать и повторять ошибок прошлого. Они всё ещё продолжают скитаться между мирами и пространствами, не находя себе места, пока старший по званию не скажет: «Задание выполнено. Благодарю Вас за преданную службу Отечеству».