Операция "Сиделка для бабушки"

Сегодня на «Печкине» была спецовка на два размера больше, поверх неё комбинезон с затёртыми карманами и перламутровые резиновые сапоги малинового цвета. За спиной у «цербера» висел уже дробовик, того же производства, что и ружьё, которое было при нём в прошлый раз – китайской фабрики игрушек. Сидел он ко мне задом и деловито обсуждал с ежом горечь соседской редиски. Меня он в упор не хотел замечать, да мне и не очень-то надо было. Проснулся я засветло, ещё полежал с часок, пока не рассвело, и решил выйти на улицу осмотреться. Переступив котелок с кашей, из которой, чавкая, завтракала Маруська, я решил обойти дом кругом. Понесла же меня нелёгкая. Голые молодые деревца, куча с перегноем в конце участка и здоровенная груша. Кое-где на ветках ещё шуршали не опавшие листья, но меня заинтересовали плоды: они висели ближе к верхушке и выглядели уж очень вкусными, в особенности с жуткой голодухи. Вспомнив свой прошлый опыт лазанья по деревьям, я забрался на самый верх и на радостях обожрался, до неприличия заляпав драную толстовку. То, что на улице холодно, я почувствовал, когда набил желудок подмёрзшими фруктами и начал было слезать, прилипая к веткам сладкими ладонями, как заметил, что двери «Чайки» открылись почти одновременно. Помимо авто Владимира Сергеевича к борту дачи Сотниковых припарковалось ещё одно средство передвижения не самого низкого пошиба, но эти детали я уже не заметил, прикидывая, кто прибудет первым: Октябрина на коляске, или я с чумазой мордой и сбитыми коленями. Октябрина лидировала, не особо напрягаясь, тем более что такого «подарка» она не ожидала, а если была бы в курсе, то причалила бы ближе к камышам и попросила бы гостей отбыть домой. Величественно развернув коляску, она горделиво выпятила ссохшийся профиль с повисшими щеками, приветствуя гостей у входа к дорожке дома. Дама, напоминавшая не самый лучший вариант сдобного кулича до выпечки, поправила рыжеватые кудри, сдерживая тошноту, и, переступая косичкой, двинулась к центральной двери, изображая светскую уравновешенность. Ейный муж, в идентификации которого сомнений не оставалось, нёс в руках дамскую сумочку: серо-голубую, под цвет перекрученных на лодыжках чулок супруги. Судя по комплекции, друг и соратник Владимира Сергеевича что-то усердно ныкал за полой шинели, совершая неоднозначные призывы, нервно подёргивая левой бровью. Кстати, полкан особой трезвостью тоже не отличался. Я выпал к их ногам буквально как рождественский сюрприз, который никто не заказывал: типа всё хорошо быть не может. «Царица-мать» силой воли собрала на лбу всю складчатость дряхлой оболочки, топорща брови и без толку бросая на меня испепеляющие взгляды: в животе у меня бурлило похлеще, чем в душе у Октябрины. Старуха что-то рыкнула в мой адрес, и дальше мою персону все остальные начали принимать как нечто «нормальное»: вроде чертополоха у ворот или неудачной ступеньки. Только Женечка одобряюще стиснула мимоходом моё плечо, пока Владимир Сергеевич соизмерял собственные пропорции и возможности входной двери. Плохо пахло отовсюду: и от моего непрекращающегося бурчания в животе, и от перспективы семейной «посиделки» в обществе Валеры, Октябрины и духов. Все варианты сулили сомнительное удовольствие, а я, верный всепопаданческому чутью, прошмыгнул в дом первым и уселся в плетёное кресло. В центре кухни стояли два ведра, куда Валера собрал весь мусор, и Женечка тут же убрала их с глаз долой, приглашая гостей присесть. Владимир Сергеевич занёс в столовую пакеты с провиантом и пошёл к Женечке, хлопочущей у блюд и подносов. Октябрина крутила головой, осматривая комнату, подозревая неладное, и вопросительно поглядывая в сторону внука. Валерка же сидел на табуретке у окна и, прикусив язык, орудовал простым карандашом над портретом бабушки. - Валерий, у нас в доме гости, и я бы попросила вести себя прилично и поприветствовать Сергея Фёдоровича и Алевтину Семёновну, – проскрежетала старуха, и металл в её голосе звенел и лязгал. Но не тут-то было: Валерка прошёл через всю комнату и, демонстративно повернувшись к гостям тылом, повесил портрет Октябрины на место. - Да, мой фюрер! — отсалютовал он, щёлкнув пятками ботинок, потом отдал честь портрету с пририсованными усиками и встал в угол. Носом. Я с места наблюдал за локтем Валеры и, судя по его направлению, кисть в данный момент активно совершала манипуляции где-то в области носа. Гости, которые были наслышаны о чрезвычайной воспитанности и образованности Валерия, тихо обалдели, подозревая у «мальчика» слабоумие. Октябрина выпятила вперёд нижнюю челюсть, надела очки и, придерживая их одной рукой, силилась рассмотреть, а не подменили ли деточку. У меня, конечно, были соображения по поводу дальнейших действий Валерки, но я предпочёл наблюдать молча и смаковать каждый момент этой трагикомедии, с трудом сдерживая шумные спазмы в животе. - А вот и гусь! – Женечка несла на подносе свой очередной кулинарный шедевр, а полковник следом фужеры и приборы. Побледнев от неловкой паузы, будущая Сотникова замерла с погибшей птицей на руках, но, быстро сообразив, что жареным пахнет не только гусь, намекнула полковнику коротким движением головы, что пора наливать. Очень вовремя, поскольку Валерка окончательно впал в детство и канючил в углу о том, что он тоже хочет кушать. И писать. Прихватив свой стул, я занял место между Женечкой и Валеркой, которого сейчас мог успокоить только оливье. Хозяйка раскладывала по тарелкам гарнир, смущённо улыбаясь, когда ложка особенно громко стучала по тарелке: в гостиной повисла гробовая тишина. Настолько гробовая, что было слышно, как жуёт сосед или то, как Кошмар во дворе гоняет Маруську. - Ну, за наше здравие! – грохнул полкан, как-то совершенно неожиданно поднявшись с места. Послышался робкий перезвон чарок, и гости начали потихоньку оттаивать, бросая взгляды на присмиревшего Валерку, который доел оливье и теперь, довольный, собирал по столу оброненный горошек: ему не наливали. - Всю жизнь хотел попробовать так сделать, – Валерик вытер руки об скатерть и показал чистые ладошки Октябрине, которая попала вилкой в рот только с третьего раза, но упорно продолжала молчать. За своей «невозмутимостью» она не заметила, как бумажная салфетка постепенно поглощалась ею вместе с куском гусиной ноги. - С помолвкой! – промурлыкала рыжеволосая дама, совсем не по-светски опрокинув свою рюмку, сморщившись от вида торчащего из уголка губ старухи кусочка цветной салфетки. – С невесткой, дорогая Октябриночка! – она вопросительно посмотрела на центр стола и даже успела напроситься на вторую до того, как все остальные проглотили первую. - Дорогая Октбяринос-с-с-ська, – передразнил Валерка себе под нос, но услышали все и опять притихли. В данный момент он тарабанил пальцами под крышкой стола, раздражая всех больше возможного предела. «Луна-луна, цветы-цветы…», — ворвалось в атмосферу кухни голосом неувядающей Софочки настолько внезапно, что полкан с размаху запустил в воскресшее радио нож и таки попал: частота сбилась, и омерзительное шипение заставило скривиться всех присутствующих. - Чтоб тебя! – и ещё что-то отборным добавил Владимир Сергеевич и выдернул вилку из розетки. - Так, может быть чаю? – предложила Женечка, но прозвучало это как «а может, вам пора?». В принципе, это вопрос был бы уместен, поскольку гостям было не уютно, и полковник мечтал после их отбытия надрать сыну уши, а Октябрина – проклясть. - Так может быть, я того, развлеку уважаемых скрипочкой? – Валера полностью повторил тон Женечки; другими словами тот, что ей казался приятным. Поднявшись с места, он смотрел на бабку в упор, не упуская ни одного изменения в её лице. Октябрина метнула испуганный взгляд к каминной полости, которая сейчас была прикрыта объёмным креслом, но быстро взяла себя в руки и, сузив глаза, наблюдала за внуком, который уже нёс футляр с документами и картой. На меня она посмотрела уже испепеляющее, как будто до неё снизошло понимание того, что я к этому причастен и несу полную ответственность за сие действие. – Бабуля, — Октябрину передёрнуло, — или ты сама нам что-нибудь исполнишь? – они схлестнулись взглядами, и ни один из них не был намерен сдаваться. Я даже не сразу сообразил, что она так быстро к нему подскочила, точно на крыльях, и влепила такую пощёчину, что Валеркина голова запрокинулась. Футляр был выдран из его рук, и на запястье парня появились алые борозды от пожелтевших ногтей старухи. - Прекрати не-мед-лен-но, – отчеканила она, не отпуская внука взглядом ни на секунду. Полковник обомлел, когда сообразил, что всё вышло за рамки его понимания и контроля, а Валера улыбнулся так жутко, что у меня похолодело в груди. Женечка выпрямила спину в строгую вертикаль и сложила руки на коленях, а гости молча начали собираться. Даже слегка торопливо. Провожать их никто не поднялся и после того, как захлопнулась входная дверь, и Алевтина Семёновна что-то промямлила на прощанье, полковник заговорил. - Мне кто-нибудь объяснит, что здесь произошло? – ему никто не ответил, хотя он пытался вложить в свой голос максимум строгости, но на последнем слове дрогнул. – Валерий, мама? – но два поколения, не уступавшие друг-другу по крепости характера, не видели вокруг себя совершенно ничего. Я так просто подпирал носком ножку стола и наблюдал всё исподлобья, ожидая дальнейшего продолжения, а для полковника и его невесты это было настоящим шоком. - Сын, мы с тобой воспитали неблагодарное существо, не имеющее ни малейшего представления о ценностях семьи, – Октябрина пыталась съехать по обыкновению на отвлечённую тему, но её «ценности семьи» показались бредом даже для Владимира Сергеевича. - Ну, хватит уже! – прогрохотал он. — Я не знаю, какая кошка между вами сегодня пробежала, но я не желаю больше видеть ничего подобного! – впервые полковник мне показался жалким, и от этого стало почему-то скверно. Стук в дверь, или звук, больше похожий на шкрябанье той самой кошки, которая потопталась на душе у полковника, хоть как-то разрядил обстановку. Сначала показалось дуло игрушечного дробовика, свисающего с плеча Печкина, потом малиновый сапог, который тоже никак не способствовал конспирации, а уж потом и сам новый персонаж безрадостного действия. - Кхм-кхм, — откашлялся стрёмный мужичок, протискивая в дом туловище, хотя его не приглашали, — тут это, Кошмар домой просится, — помявшись на месте, он вытер о половик ноги, снял шапку, прижав её к груди, дожидаясь, когда его заметят. - Женечка, накорми, пожалуйста, Бориса, – Владимир Сергеевич рассеянно смотрел по сторонам, и, судя по всему, хмель из него полностью выветрился. Кошмар шумно лакал воду из своей миски, потом, тяжело дыша, уселся по-лягушачьи в центре столовой и вывалил розовый язык. Теперь уж точно все были в сборе. Печкин торопливо закидывал в рот домашние вкусности вместо опостылевшей перловки и довольно похрюкивал, вытирая рот рукавом. Женечка вздохнула и принялась убираться со стола, огорчаясь тому, что столько её труда будет выброшено, да и в целом, радости сегодняшний день никому не принёс. Полковник открыл, было, рот, чтобы что-то сказать, но, вероятно, так и не нашел чем утешить невесту, потом налил себе стопку, но и от этой идеи тоже отказался. Октябрина продолжала прижимать к себе футляр и сейчас казалась мумией: так неподвижно она сидела, и полутень придавала её лицу усиленную желтизну. Валеркин запал полностью сошёл на нет, и теперь он тоже выглядел уставшим и подавленным. Никто не решался первым начать разговор, хотя все понимали, что это случится. Только начали его не Сотниковы. - Стой, кто идёт! – Печкин подхватился с места и, перекинув с плеча пластиковую берданку, стал целить её во все стороны. – Посторонним вход воспрещён, — верещал Борис, — буду стрелять без предупреждения! – и он попятился к выходу, хотя вокруг ничего не происходило. Кошмар скалил зубы, отбивая лапами нервную чечётку, полковник попытался на него шикнуть, но пёс заскулил и метнулся под любимый шкафчик. Я пытался внимательнее всматриваться во все затемнённые места, выискивая ползущее облачко, но ничего подобного не наблюдалось. Радио зашипело чуть слышно, и кроме меня никто не понял, что последует дальше. Треск и шипение усиливались, и быстрая смена волн разных интонаций и протяженностей уже заметно раздражало ухо, а когда полковник в недоумении уставился на висящий шнур приёмника, то его лицо покрылось густыми пятнами. Звуки начали пробиваться издалека, и человеческая речь стала вполне различимой, но он всё же почти приложился ухом к динамику, хотя никакой надобности в этом не было, и голос Таля я узнал с расстояния. «Товарищ генерал-майор… Товарищ генерал-майор…», — взывал с настойчивостью и мольбой уставший голос. Владимир Сергеевич ошалело таращился на такую дикость, а Октябрина затряслась, прикрыв глаза и сжав губы, от чего они превратились в синюю ниточку: это был не страх, это почти паника, сравнимая разве что с ощущением приближающегося конца света. Я прекрасно понимал, что она сейчас чувствует, но моего сочувствия она не дождётся. С Валеркой мы по обыкновению переглянулись, и теперь оба опасались повторения вчерашнего буйства зелёной аномалии, поскольку в этот раз всё могло обернуться намного хуже, и боялись мы не только за себя. Если в прошлый раз в атмосфере гостиной чувствовался гнев и желание уничтожить, то сегодня казалось, что это последний выброс отчаянья, и на большее у них уже не хватит сил. Слабость во всём теле и лёгкое головокружение, меня чуть качнуло в сторону и, похоже, что симптомы у всех были одинаковыми: полковник подпёр могучим телом косяк, Октябрина обмякла в кресле, медленно смыкая покрасневшие веки с влажными ресницами, а Женечка возле мойки присела на табуретку, почувствовав внезапную сонливость. В нас что-то проникало, медленно и неотвратимо, но прогнать это нечто не хотелось: это было бы как ударить страждущего по протянутой руке. Перед глазами пронеслись огненные всполохи, и я понял и почувствовал, что это были последние моменты в чьей-то жизни. Потом совершенно неожиданно возникла картинка мелкой речушки, в которой возилась ребятня, и послышался женский голос: «Жора, Жора, домой!». Босые пятки с налипшей тиной и предвкушение ужина, запах свежей рубахи, в которую мать одела сына. Он щурится от удовольствия, и на веснушчатых щеках появляются мягкие ямочки, и сам подставляет лицо, когда мать щёлкает его по носу и журит любимое дитя. Уже слегка подостывшая картофелина ловится на лету, и мальчуган запивает самую простую и самую вкусную в мире пищу парным молоком. С маминых рук ловит такую привычную ласку, растворяясь в счастье безмятежного детства. Тогда ещё все пальцы на его руках были на месте. Тогда он был совсем ребёнком, который верил в сказки и людскую доброту. Георгий Ярцев или Жорочка. Видение начинало таять, как потревоженное зеркало озёрной глади, заполняясь вместо тумана зелёным маревом. Рваные куски чужих воспоминаний: детство, юность, ожидание новой жизни, а потом война - женщина с костлявыми руками, которая уже протягивает их к очередной жертве, не насытившись миллионами других. Лента с правого плеча постоянно сползала, а разогретый ствол пулемёта оставлял сильные ожоги, которые почти не чувствовались. Он не жилец с двумя, а может и больше, дырками в животе, но это не важно, лишь бы Пётр справился, лишь бы сладил… Каждая отдача раскаленного орудия заставляла скручиваться потроха в тугой узел, и рубашка уже полностью промокла, напитавшись. Короткая очередь лишь краем цепляла его, но последняя пуля прошла чуть ниже глаза, и вышла за ухом. Он ещё какое-то время жил, затем онемение постепенно охватило всё тело, и удар прикладом в грудь не принёс нового страдания. Остатки жизни теплились в разуме: вера в то, что каждый момент - он не напрасен, и всё скоро закончится для него, но продолжится для других. Последняя попытка зацепиться за ускользающий образ любимой и дочки, но уже не вышло, уже тщетно… Больше я не видел ничего и только чувствовал такой гнёт отчаянной обиды, что мне показалось, что это я нёс Щварцлозе, и меня проклинали бывшие друзья и боевые товарищи, будто моих детей заставили пожизненно ходить с клеймом «дочь врага народа», «ребёнок дезертира», на мою могилу будут плевать… Сердце зашлось в бешеном ритме, и я открыл глаза только для того, чтобы обнаружить дверь и выбежать отсюда, скрыться от невыносимо-тянущего чувства, с которым не то что жить, а даже после смерти существовать почти невозможно. Октябрина напротив меня всё ещё сидела с закрытыми глазами, и впалая грудь расправлялась через раз, а на сморщенном лбу выступила испарина. Все, кроме меня, ещё находились в воспоминаниях Георгия Ярцева, но хуже всех было именно старухе, которая больше могла просто не выдержать. Эта мысль быстро вернула меня к действительности, и я потряс мычащего Валерку, который тоже довольно быстро очухался и понял, что бабульке может настать каюк. Взяв её за подмышки, он поднял её с такой лёгкостью, словно она ничего не весила, и без надменного голоса и сурового взгляда беспомощность пожилого человека вызывала жалость. Владимир Сергеевич очнулся от наших голосов, Женечку разбудил я, и через пять минут она уже бежала на помощь с дежурной аптечкой в руках. Борис уже просто спал, что было понятно по мирному сопению сытого и пригретого человека, а наша возня была настолько тихой, что мы его совершенно не беспокоили. Женечка чётко чеканила команды и просто с космической скоростью вскрыла пару ампул и набрала шприц, вкатив Октябрине инъекцию в фиолетовую вену. Валерка распахнул все окна, впуская свежий воздух, и минут через пятнадцать спасительница кивнула головой, подтверждая, что всё обойдётся. Он сам отнёс её на кровать, и вернулся в гостиную, чтобы, наконец, обо всём поговорить с отцом и распутать этот жуткий клубок.