Операция "Сиделка для бабушки"

Таблетка по вкусу напоминала мел: такая же безвкусная, но ужасно отвратительная. Приходилось терпеть, поскольку это уж точно было лучше, чем бегать каждые пять минут в туалет и обращать на себя внимание тоскливыми звуками из кишечника. И что самое примечательное: чем больше ты мысленно старался успокоить взбунтовавшийся организм, тем громче он давал о себе знать. - Зато груши, наверное, были очень вкусными? – улыбнулась Женечка, убирая в аптечку упаковку таблеток. - Угу, – скривился я, переместив «обмылок» панацеи под язык и полностью сознавшись в собственной слабости. Последние два часа мы сидели с ней на кухне вдвоём, изредка посматривая на закрытую дверь кабинета Владимира Сергеевича, откуда доносились глухие, но, к счастью, спокойные и ровные интонации разговора отца и сына. Относительную тишину нарушало довольное сопение Бориса, который разместился в прихожей, примеряя парный сапог, который ему вручила Женечка, избавив, наконец, от постоянных мозолей. Любуясь собственной неотразимостью, Борис подергивал из стороны в сторону носком лакированной обувки, разбрасывая по сторонам солнечных зайчиков. - Жень, а откуда этот Борис взялся? – прямо подмывало меня узнать, почему этот полубомж тут получал такое внимание и заботу. - Да вроде как, муж он Октябрины Фёдоровны, – выдала Женечка, но тут же осеклась, — бывший, конечно. – Каштановые бровки чуть нахмурились, и женщина заметно напряглась. – А разве Валера тебе ничего не рассказывал? – Женя приложила ладошку к пышущей щеке, глядя на меня вопросительно. - Ничего такого не говорил, – теперь был мой черёд удивляться. Я считал, что знаю о Сотниковых не всё, конечно, но муж Октябрины… И Женечка поведала мне очень любопытную историю. - Много лет назад, — начала она как сказку, — когда Октябрина Фёдоровна овдовела… В общем, душевных тонкостей этой истории я понять не смог, ровно как и то, что могло привлечь внимание Бориса к такой вредной сущности, как Октябрина Сотникова, но она – вдова с маленьким сыном, и он – её подчинённый, странным образом создали ячейку общества, и молодым выдали квартиру почти в самом центре города. Некоторое время сценарий супружеской жизни проходил в точности, как желала Октябрина: рабочие будни, уважение начальства, гордость за сына, который проявлял удивительное рвение к учёбе, и невероятная любовь супруга, который буквально боготворил свою совсем не божественную супругу, и она благосклонно принимала его преданность и трепет. Удивительно… Октябрина и привлекательность между собой никак не вмещали знак равенства, хотя я допускаю, что такое было возможно, лет так… Давно, в общем. Жить бы им и радоваться, насколько это, конечно, было возможно с Октябриной, но Борис в скором времени начал проявлять странности в поведении, пугая соседей криками по ночам. Особенно вопиющий случай произошёл в полдень по столичному времени, в цветущий Первомай, когда соседи снизу мастерили хризантему из ватмана, а соседям сверху Борис Ильич вынес часть воздуховода из табельного оружия, и только санитары из неотложки смогли его успокоить. Образцовой семьи не вышло, и Сотникова упекла благоверного в психушку, совершенно не обременяя себя муками совести: приласкала, использовала и бросила. Как же это всё было свойственно ей, Октябрине Фёдоровне, чей пол угадывался только по одежде и корявому намёку на макияж. Она, по моему мнению, не заслужила того окружения и заботы, что у неё были. Пять лет назад у Бориса Ильича появился ангел-хранитель, и Женя настояла на том, чтобы вытащить его из жёлтого дома, уверив главврача в том, что ничего дурного не случится, и она сама о нём позаботится. Но Борис впал в такую истерику, что с решением пришлось повременить, пока не помог Владимир Сергеевич, похлопотав за бедолагу перед директором дачного кооператива, пристроив его сторожем. Перспектива переезда на дачу Бориса привела в полный восторг, да и на новом месте он сгодился, отгоняя приблудных от участков и фазенд, изредка, правда, подкапывая грядки с картошкой. Зарплату, кою не от пользы великой, а по доброте душевной ему начисляли, Борис неизменно отдавал Октябрине, которая прибирала их на чёрный день. Вот зачем ей столько, когда уже о душе подумать пора. Хотя о чём это я: нет у неё такого места. - Ром, мне кажется, я теперь понимаю, от чего Борис тронулся. Если бы я каждый день видела такое, как сегодня… — она всплеснула руками. – Ужас какой, – у неё покраснели глаза, и я сам чувствовал, как щиплет веки. – Ром, что им нужно? – Евгения смотрела на меня, как будто считала, что я знаю все ответы. - Правду, Жень, – и больше мне сказать ей было нечего.

***

В пропахшей лекарствами комнате Октябрина прибывала уже несколько дней, благополучно изображая беспамятство. Её тактика была проста, и всё сводилось к подозрению на новый приступ и пролитой рюмке с валерьянкой. Уже третий раз за сегодня Женечка делала ей инъекцию, хотя в этом точно не было надобности: полупустая бутылка коньяка под её кроватью, которую она сама себе «прописала», свидетельствовала об этом вполне красноречиво. Женечку Октябрина спровадила тоже вполне грамотно, попросив у неё таблетку глицерина, зная заранее, что он закончился. Бедная Евгения тяжело вздохнула и начала собираться в аптеку. Натужное дыхание выровнялось сразу, как только хлопнула входная дверь, и смысла в этом цирке уже не было. Сложив на груди узловатые руки, старуха пялилась в потолок, выжидая, кто первый начнёт, а я наблюдал за интимными подробностями из жизни двух мух, и больше всего мне хотелось разогнать нахалок полотенцем, и пару раз промахнуться… - Кто нашел футляр? – заговорила мумия, сузив глаза. — Я так и думала, – проскрежетала Октябрина, когда я перевёл на неё взгляд, и она сама всё поняла. – Осуждаешь? Только не тебе меня судить, мальчишка! – она даже чуть взвизгнула, переходя на свою любимую интонацию. - И кому же, Октябрина Фёдоровна, вас судить? Сыну, которому вы столько лет врали? Внуку, которого вы оставили без матери? Или Борису, который забыл как правильно обуваться, но вас он очень хорошо помнит? Так кому же? – сам не ожидал, что так быстро начну закипать, но сил сдержаться мне не хватило. - Не было у меня выбора, понимаешь? — она чуть приподнялась, буравя меня глазами. – Время тогда такое было, когда за неловкое слово неугодные целыми семьями пропадали, а у меня Володя был! – Октябрина сжала губы, подбирая слова. – Их группу ещё при жизни обрекли, и они знали, что шансов почти нет, так зачем ещё себе приговор выносить, когда им уже ничем не поможешь! Что я – пешка, а они, — она подняла к потолку большой палец, — были очень скоры на расправу. Ну, бился Ильичев, и чего добился? Понижения в звании за «потерю партийной бдительности», и меня пытался втянуть. Правда борец, только где он очутился со своей правдой? — на морщинистых щеках появились красные пятна, руки дрожали, но речь оставалась твёрдой. - А капитал в придачу очень способствовал вашему молчанию, не так ли? – брезгливость она сейчас у меня вызывала и ничего больше. Даже злость ушла. - Ты ли мне будешь про деньги говорить? – она расплылась в тошнотворной улыбке. Не припомню, чтобы ты отказался от жалованья на прошлой неделе, или Валера отказался от всех благ, которые ему дало моё молчание. Чего смутился, сознательный? – она меня будто в поддых ударила, и к этому я был совсем не готов. Рисунок ореховых панелей поплыл у меня перед глазами, и этот раунд я проиграл всухую. — Чего молчишь, Ромаш, ты ведь мне столько хотел сказать, касатик? Вот и молчи, — она хлопнула меня по плечу. — Так что трое нас теперь в живых осталось, заговорщиков-то, так ведь, Ромочка? — каркающий смех за спиной въедался в затылок острым жалом, отравляя меня, принося растерянность. Старуха была права – я не сделал ровным счётом ничего, и замкнутый круг стал ещё плотнее, затягиваясь удавкой на шее. Я почти бежал, даже не извинившись перед Женечкой, когда столкнулся с ней в прихожей. Новые ботинки, которые я совсем недавно не смог бы себе позволить, жали, и путь домой мне показался бесконечным, а запрыгнуть в уходящую маршрутку я даже не догадался.

***

Реальным был только запах антоновки из корзинки на столе, а всё остальное казалось серым и размытым. Самобичевание приносило даже какое-то удовольствие, и мысль о том, что в моём положении ещё очень нескоро получится вернуть Октябрине все деньги, отдавала уже привычной горечью. - Ром, ну что мне с тобой делать? – Ирка убрала в шкафчик глаженые салфеточки и присела рядом. – Хочешь, я приготовлю что-нибудь вкусненькое, а? – она сочувственно поглаживала меня по локтю, но меня это больше раздражало, чем успокаивало. Что-то надо было делать, иначе моя совесть добьёт меня окончательно, и Ирке ещё достанется. Я поднялся с места слегка резковато, но слушать и терпеть её сюсюканье больше не мог, а сорваться на подругу, было бы полным свинством. На дерматиновой обивке не осталось и следа от мерцающей пятерни, а я именно сейчас хотел бы её увидеть, почувствовать их присутствие, извиниться за себя, за неё, и, может, хоть чуток облегчить собственную ношу. Я знал, что в соседском почтовом ящике, всегда лежала смятая пачка сигарет и коробок спичек, и первый раз в жизни прикурил, втянув горький дым, но тут же выкинул сигарету, закашлявшись. Через запотевшее окошко был виден наш тесный дворик с пожухлой травой и шлёпающий по лужам человек, в чьей долговязой фигуре я узнал Валерку. Входную дверь я ему открыл раньше, чем он коснулся ручки. Парень удивился лишь на секунду, потом сосредоточился на моей кислой мине и понял, что мне совсем хреново. - Привет, Валер, – я пожал холодную ладонь и впустил гостя в дом. Ирка защебетала, превратившись в скатерть-самобранку, меча на стол содержимое холодильника, к которому я не прикасался. Валера тоже был не весел, и выслушав мой рассказ о разговоре с Октябриной, поведал о том, что сам узнал нового. - Она действительно умерла, Ром, только не так давно. Всего восемь лет назад, – Валера мерно постукивал пальцами по столу и казался спокойным, только я знал его уже достаточно долго, чтобы понять, что он очень переживает. Его мать скончалась, о чём он узнал из личного досье Ольги Ярцевой, которое собрала Октябрина. «Не замужем, не состояла, не привлекалась, детей нет», — незавидная доля короткой искалеченной жизни. Октябрине без особого труда удалось убедить женщину в том, чтобы оставить малыша и уехать подальше, и всё «ради их блага и будущего». Порой, ради «блага» совершаются ужасные вещи… Владимиру Сергеевичу пропажу Ольги Октябрина объяснила тем, что молодая женщина испугалась своего раннего материнства и сбежала. «Поверил ли он ей, горевал ли, пробовал искать?», – Валерка буквально проецировал эти вопросы себе на лоб: видимо, задать их отцу он так и не решился. Что-то в этом уравнении было не так, что-то не складывалось: расплата случилась, но камень с души не упал. «Заговор троих» словно обрёк нас на безрадостное существование, где тяжесть губительного прошлого не отпускала. Может, это и было ценой за то, чтобы зелёное нечто больше не угрожало телу, но лишало рассудка, как Бориса? Я точно знаю, что в этот момент мы с Валеркой думали об одном и том же, мы были оба подключены к одной сети, и спрыгнуть с этого уже никогда не получится. Так мы сидели, пока чай в чашках не перестал дымиться, а Ирка уже отчаялась намекать на своё присутствие и сгрызла ногти чуть ли не под корень. - Я нашел комнату неподалеку, так что будем чаще видеться, – Валерка заговорил первым и, криво улыбнувшись после минутной паузы, хлопнул себя по лбу, запуская руку в нагрудный карман. – Ребята, чуть не забыл. – Маленькая открыточка была приглашением, заполненным вручную идеальным почерком Женечки. Первой мыслью было позвонить полковнику, принести извинения и отказаться, но, глядя на бледное лицо друга, я не позволил себе смалодушничать, и, подняв глаза на его вопросительный взгляд, утвердительно кивнул. Ирка, прикусив губу, всё это время стояла позади меня и ждала, и как только я дал согласие, громко взвизгнув, пушечным ядром подлетела к шкафу и, не менее громко распахнув дверцы, начала перебирать свой пёстрый гардероб. Муха, которая тихо дремала под окном, подхватилась от внезапной суеты и, радостно тявкая, начала трепать край шелкового пояса. Такой выброс энергии и нас с Валеркой немного приободрил: жизнь продолжается, как бы то ни было, и свадьба самое лучшее тому подтверждение.