Запах (Scent)

Восьмой месяц, Пятнадцатый день Праздничный день Цукими – Фестиваля Середины Осени и осеннего равноденствия, был испорчен плохой погодой. С утра черные грозовые тучи нависли над городом на востоке. В полдень пролился дождь, но и после этого небо не просветлело. Теплый душный воздух все еще был напоен влагой, когда званый вечер у дайнагона начался. Вместо невидимой за тучами луны придворным пришлось восторгаться ярко горящими фонариками. По напитавшемуся дождем ручью, рассекающему надвое сад дайнагона, плавали чашечки для вина, в которых лежали стихи, написанные на тонкой бумаге. Шелковые рукава, тусклые из-за отсутствия лунного света, заволновались над ручьем, намокая, когда гости потянулись к воде, чтобы извлечь стихи. Дайнагон пребывал в приподнятом настроении, был остроумен и эмоционален. Господа разделяли его веселье, флиртуя с придворными дамами Императрицы. По саду там и сям рассыпался смех. Заключались пари, звучали обещания, назначались свидания. Минамото-но Хиромаса сидел и выпивал, веселясь от души, несмотря на духоту. Усевшись подальше от берега ручья, он избежал обязанности вылавливать из чашечек все те стихи, что проплывали мимо него. Освободив себя таким образом от весьма обременительной необходимости быть в глазах остальных ловким и искусным, сейчас он мог просто развлекаться в свое удовольствие. С приближением ночи оживление пошло на спад. Теплый ветерок шелестел в кронах деревьев, и одна из дам заметила, что листья скоро опадут, знаменуя этим приход зимы. Ее слова погрузили всех в приятную меланхолию. Гости вздохнули, провозгласили тост за зиму и выпили. – А что, если зима не придет? – спросил один из господ. Дайнагон усмехнулся: – Она придет. Зима неизбежна. – Ну а если все-таки нет? – не унимался господин, явно перебравший лишнего. – Тогда мы призовем ее, – дайнагон жестом потребовал еще саке. Он огляделся, всматриваясь в лица гостей, освещенных лишь мерцающим светом фонарей, пока его взгляд не остановился на Хиромасе. Дайнагон громко воскликнул: – Господин Хиромаса, не поделитесь ли вы с нами плодами вашего знакомства? Мастер Инь-Ян умеет изменять погоду, не так ли? Он способен призвать дождь и рассеять облака. Призвание зимы для него будет легкой задачей. Хиромаса замер, не донеся чашечку до рта. Он не был уверен, что Сэймэй может управлять погодой или временами года. Конечно, его друг умел показывать фокусы с облаками, туманом и даже жуткими молниями, но Хиромаса полагал, что это скорее иллюзии. Дайнагон и его гости ждали ответа. Хиромаса старался изо всех сил найти нужные слова, превозмогая хмель, дурманивший голову. – Времена года меняют друг друга тогда, когда они к этому готовы. Даже мастер Инь-Ян не может их убедить. Смех рассыпался над высоким собранием. Дайнагон даже не улыбнулся. – Убедить? Мастер Инь-Ян не убеждает. Он требует. Он приказывает демонам вернуться в преисподнюю, а духам перейти к следующей жизни. Убедить, как же. Какая чушь! – Господин Сэймэй очень убедителен. – И очень требователен? – предположила одна из дам. Дамы прикрыли лица веерами и захихикали. Мужчины зафыркали. Хиромаса почувствовал, как его лицо заливает краской, и порадовался, что уже темно. Однако смущение придало ему смелости, и он произнес: – Вашему Сиятельству следовало бы пригласить сегодня и господина Сэймэя. Тогда он смог бы ответить сам, и вам бы не пришлось полагаться на мои жалкие предположения. – Ба! – дайнагон обернул полы одеяния вокруг себя. – Мастер Инь-Ян не принимает участия в наших праздниках, не важно, насколько требователен он может быть. Военные и ученые могут отложить на время потехи свои мечи и книги, чтобы развлечься, но мастер Инь-Ян вряд ли сможет так же временно отказаться от своей способности видеть демонов. Говорят, Абэ-но Сэймэй привлекает нечисть, словно фонарь мотыльков. Я не хочу никаких демонов на моих вечеринках. Хиромаса оглядел погруженный в ночную тьму сад. Наверняка какой-нибудь демон найдется и тут, но он решил ничего не говорить. Скорее всего, его просто не поймут, да и у него вовсе не было желания оскорбить дайнагона, его дочь –Императрицу или кого-то из высокопоставленных гостей. Упоминание Сэймэя вызвало в душе Хиромасы какое-то беспокойство. Хорошее настроение ускользнуло, словно тень, оставив его хмуриться в чашку саке. То, что сказал дайнагон, было не совсем правдой. В городе обитало множество других мастеров Инь-Ян из Императорского ведомства Предсказаний, и их часто приглашали на подобные общественные мероприятия. С их непревзойденным знанием китайской литературы – оккультной и светской – мастера Инь-Ян обычно бывали отменными собеседниками. Однако мало кто жаждал общаться с Сэймэем сверх надобности Тот был слишком проницателен, слишком умен… Слишком другой. Его сила и способности пугали людей, а откровенная скука по отношению к придворному этикету и нескрываемая надменность в адрес аристократического собрания создавали между ним и обществом пропасть отчуждения. Зато он был идеальным предметом для сплетен. Хиромаса, всегда относящийся к сплетням с пренебрежением, за Сэймэя обижался. Вот и сейчас он почувствовал раздражение. Опустив чашечку, он поднялся на ноги, слегка покачиваясь. – Прекрасно, – сказал он, не обращая внимания на смешки вокруг. – Я попрошу Сэймэя призвать зиму. Он заставит ее прийти. Принесите мне тушь, и я напишу ему тотчас же! Дайнагон фыркнул, дернув усами. – Кто доставит ваше послание, господин Хиромаса? Никто. Ни из моих людей, ни из ваших. Ворота закрыты до первой зари. Но, может быть, у вас есть иной, какой-нибудь магический способ связи с господином Сэймэем? Теперь Хиромаса был уверен, что на этот раз насмешка направлена именно на него. Подогреваемый унижением и хмельным куражом от выпитого, он гордо вздернул подбородок. – Я сам доставлю послание, Ваше Сиятельство. И – да, я доставлю его особым способом! Дамы заахали и защебетали, мужчины же расхохотались. Дайнагон махнул рукой: – Тогда ступайте, господин Хиромаса. Какая отвага – идти безлунной ночью во имя истины! Если, конечно, именно истина является настоящей причиной, по которой вы хотите нанести визит господину Сэймэю… – Конечно, он идет во имя истины, – пропела одна из дам. – Любовник был бы более осмотрителен. Хиромаса развернулся и поспешил прочь из сада дайнагона, язвительный смех словно бы подталкивал его в спину.

* * *

Хиромаса карабкался на городскую стену – на ощупь, оскальзываясь в темноте, подстегиваемый гневом и желанием увидеть Сэймэя. Ночь ощущалась живой, дышащей, окружающей его со всех сторон, и слишком жаркой для человека, вознамерившегося преодолеть городскую стену. Забравшись наверх, он лег животом на каменный парапет и немного передохнул, вдыхая запах прелой листвы и собственного пота. Затем осторожно и медленно пополз вниз. В конце своего путешествия он задумался о том, для чего ему вообще все это понадобилось. Хиромаса сказал себе – он пришел просто задать вопрос. Не из-за любви. Вопреки всем слухам и сплетням, он и Сэймэй не любовники, и никогда ими не были. Если бы его вынудили признаться, Хиромаса подтвердил бы свою глубокую привязанность к другу. Если бы он точно знал, что Сэймэй разделяет его чувства, он бы с готовностью сделал их отношения более глубокими и близкими. Но читать Сэймэя было все равно, что смотреть в зеркало: иногда ярко, порой туманно, но отражение всегда недосягаемо. Хиромаса считал себя человеком простым, несмотря на свое положение и семейные связи. Он предпочитал вещи откровенные и незамысловатые. Сэймэй не был ни тем, ни другим. Он был извилистый и таинственный, завораживающий и пугающий. Так что неясное желание Хиромасы по отношению к другу, скорее всего, породила привлекательность противоположности. Конечно, Сэймэй был красив. Его чарующий, как сказали бы другие, глубокий мурлыкающий голос странно сочетался с бледностью и прищуренным взглядом. По слухам, он был сыном женщины-лисицы. Хиромаса как-то поинтересовался, правдивы ли эти слухи. Сэймэй посмеялся над ним: – Так ты считаешь, что я похож на лису? Хиромаса ничего не ответил. Он никогда не видел лис в человеческом обличье; откуда он мог знать, похож его друг на них или нет? Ворота дома Сэймэя распахнулись перед ним, стоило ему только приблизиться. Он переступил через высокий порог и вошел в заросший дикий сад. Здесь ночь была светлее, и темнота благоухала ароматами цветов. Даже в саду дайнагона не пахло столь дивно. Хиромаса пошел по шелестящей траве и слишком поздно вспомнил о кусте азалии на повороте тропинки. Его сухие листья, словно щетка, коснулись вытянутых рук Хиромасы; как слепой, он на ощупь продолжил свой путь к дому. Светильники на энгаве не горели. Обнаружив это, Хиромаса остановился с распахнутыми от разочарования глазами. Он не ожидал, что хозяин дома уже спит. Возможно, тогда ему сейчас лучше уйти, пока какие-нибудь невидимые нити защиты, которыми его друг оградил свою собственность, не разбудили его. – Ты не знал, Хиромаса, что сегодня ночью нельзя путешествовать в направлении северо-востока? – раздался голос Сэймэя из темноты. – Знал. – Какая неудача, – одинокий огонек замерцал в круглом, как луна, фонарике. Сэймэй стоял позади него, глаза его были совершенно непроницаемыми в тени. – Ты накликал беду. Хиромаса пробрался через заросли белых цветов, сорвал головку одного из них и зажал в пальцах, ступая в галерею. – Ты же защитишь меня. – Возможно. Ветер сильно качнул фонарик. Полоса света скользнула по каригину Сэймэя: белое-тень-белое. Сэймэй протянул руку, коснулся фонарика и заставил его замереть, глядя на приближающегося Хиромасу: – Уже очень поздно. Как ты прошел через ворота? – Стена местами растрескалась и увита виноградником. Я перелез через нее. – Без сопровождения и в темноте? Ты удивляешь меня, Хиромаса, – наконец Сэймэй отступил, пропуская Хиромасу, прошел по галерее к своему привычному месту на энгаве, опустился на пол рядом с кувшином саке и единственной нефритовой чашечкой. – Я хотел увидеть тебя, – Хиромаса сел, расправив шелка вокруг себя. Бросил взгляд на винный кувшин, ожидая появления второй чашечки. Когда Сэймэй так и не предложил ему выпить, он опустил голову в смущении и раздражении. Прогулка в темноте была долгой. Его мучила жажда. Раскрыв ладонь, он изучал цветок, который сорвал. Белая хризантема. Он не мог вспомнить значения растения, но его снежные лепестки и золотая сердцевинка очень выгодно оттеняли его черное платье. Раздражение, вызванное негостеприимством Сэймэя, утихло, он улыбнулся другу и с любопытством огляделся. Фонарь переместился. Теперь он висел над ним прямо в воздухе, ничем не поддерживаемый. Хиромаса нахмурился. Может, он там и был все это время? Или, может быть… – Ты хотел меня видеть. Ты видишь меня, – сухо произнес Сэймэй, обратив, наконец, на него внимание. – Есть ли веская причина, что привела тебя сюда в такой час? Хиромаса снова улыбнулся, вспомнив о своем деле: – У меня к тебе вопрос. Можешь ли ты влиять на погоду? Сэймэй удивился: – Хиромаса, ты нарушил запрет на неблагоприятное направление и пренебрег городскими порядками лишь для того, чтобы спросить меня о погоде? – Это важно. – Для крестьянина – возможно, – шелка Сэймэя зашуршали, когда он пренебрежительно дернул плечами и тут же сменил тему. – Ты явился прямиком с приема у дайнагона. Хиромаса давно перестал изумляться тому, что его друг, казалось, знал абсолютно все. Он просто кивнул: – Мы говорили о погоде. Бровь Сэймэя изящно изогнулась. Легкая улыбка согрела его губы. – Как это, должно быть, утомительно… Неужели там не было ни одной принцессы, чтобы любоваться ею, ни одной требующей внимания дамы? – Конечно, были. Но я хотел повидаться с тобой, – даже осмелев от выпитого, Хиромаса тотчас подумал, что это заявление прозвучало слишком поспешно и двусмысленно. Он поспешил исправиться. – Я подумал, что мы могли бы вместе полюбоваться луной. Сэймэй вздохнул: – Сегодня нет луны. Хризантема скатилась с коленей Хиромасы, когда он потянулся к Сэймэю. – А ты не можешь сделать так, чтобы облака разошлись? – С чего тебе вдруг этого захотелось? Хиромаса почувствовал укол разочарования. Он ненавидел, когда Сэймэй вел себя с ним так холодно, будто он всего лишь один из придворных аристократов. – Чтобы мы могли любоваться красотой луны и декламировать об этом стихи. Все так же равнодушно Сэймэй подобрал головку хризантемы, принялся обрывать лепестки и бросать их на пол. – У меня сегодня нет желания слушать стихи, – сказал он. – Без луны или при луне. – Ты жесток, Сэймэй, – Хиромаса протянул руку и взял кувшин с вином. Тот был почти пустым. Хиромаса поднял его, смакуя тонкую струйку саке на кончике языка. – А ты, мой дорогой Хиромаса, пьян. Хиромаса опустил кувшин. – Я? Я имею в виду, я – дорогой? Так я все-таки дорог тебе? Сэймэй бросил на него острый взгляд, его поза стала настороженной и напряженной. Затем он встал, отбросив изуродованную хризантему. Сделал какой-то жест, и фонарь перелетел по воздуху в сад, осветив часть ворот. – Ты должен вернуться домой. Я призову сикигами для сопровождения. – Нет. Отказ разозлил Хиромасу. Так всегда было между ними – придворный и принц, служка и священник. Сэймэй никогда не думал о его чувствах. Смятение овладело им, тьма и желание перемешались и из-за скомканной хризантемы на полу, и из-за неопределенности Сэймэя. Хиромаса протянул руку и сжал в кулаке ткань хакама Сэймэя. Шелк был на ощупь как вода, прохладный и будто сочащийся сквозь пальцы. Он ухватил еще больше ткани, боясь, что Сэймэй ускользнет от него. – Ответь мне, Сэймэй. Я хочу… – То, что ты хочешь – опасно, и не принесет тебе удовольствия, – оборвал его Сэймэй. Ошеломленный, лишь наполовину понимая слова друга, Хиромаса вцепился еще сильнее. Его голос сорвался на шепот, когда он спросил: – Откуда ты знаешь? Сэймэй отвернулся и уставился в пол. Его лицо оказалось в тени. – Хиромаса… – Это может быть хорошо. Молниеносным движением Сэймэй вырвался из его хватки. Дыхание его было прерывистым. – Так вот зачем ты пришел. – Нет. Да, – Хиромаса ощупью двинулся за ним, когда Сэймэй начал уходить. Он настиг лишь шлейф каригину и схватил его. – Сэймэй! Не думая, он с силой дернул за шлейф и услышал звук рвущейся ткани. Этот звук отрезвил его. Хиромаса было выпустил ткань из рук, но тут же схватил ее снова, скомкав в кулаке еще больше шелка. В этот раз он дернул сильнее, отчего Сэймэй упал, запутавшись в шлейфе. Извинение почти сорвалось с губ Хиромасы, но тот подавил порыв, разгневанный тем, что Сэймэй отверг его так легко. Сэймэй пошевелился – размытое пятно белого в темноте. Хиромаса подполз к нему, сжимая оторванный кусок шелка в кулаке. Уже внутри дома он отбросил его. Чудовищность ошибки, которую он совершал сейчас, на мгновение заставила его заколебаться, но он успокоил себя тем, что если бы Сэймэй не хотел, чтобы он находился рядом, его уже давно вышвырнули или бы превратили в камень. Его сомнения развеялись в тот миг, когда страсть пронзила его, острая и нетерпеливая. Молчаливое подчинение Сэймэя возбуждало куда сильнее, чем застенчивый трепет придворных дам. Хиромаса пошел в наступление, ничего не различая в темноте. Он нащупал край футона. Внизу живота пульсировало от нетерпения. Хиромаса протянул руку и ощутил под пальцами шелк. Он приподнял его, приближаясь к теплу, оглаживая, обрисовывая очертания тела. – Это опасно, – Сэймэй задрожал в его руках. – Мне страшно. – Отчего же тебе страшно? – Хиромаса думал, что мастер Инь-Ян ничего не боится. Удивленный, он добавил: – Ты, должно быть, делал это раньше. И ведь это всего лишь я. – Да, – ответил Сэймэй. – Именно поэтому мне и страшно.