Запах (Scent)

Девятый месяц, Седьмой день Заниматься любовью было слишком влажно. Будучи обычно человеком весьма оптимистичным, Хиромаса чувствовал себя так, словно потерял волю к жизни. Когда он двигался, воздух будто бы давил на него, душа неприятным влажным жаром. Было трудно поднять даже палец, а поднять что-то еще оказалось вообще за пределами его возможностей. Он сбивчиво извинился перед любовницей и прикрыл лицо рукавом. – Все хорошо, – Фую-но Цуки – Зимняя Луна, его нынешняя любовница, вздохнула, как показалось Хиромасе, с облегчением и улеглась на спину рядом с ним. Ее длинные волосы, завитые в кольца и лежащие на его груди, как спящая кошка, давили тяжестью и некоей интимностью даже через все слои его одежд. Хиромаса отодвинул их осторожно от своего подбородка, пока она продолжала говорить. – Вспотеть так неприятно! Несмотря на то, что лечь с вами, мой господин, чудесно, но это все-таки так грязно, с какой стороны на это не посмотри. Следующий благоприятный день для мытья волос только через одиннадцать дней, а волосы, взмокшие от пота – это так мерзко! К тому же, Ее Величество подарила мне этот шелк только на прошлой неделе, и будет совершенно неприличным так быстро испортить его. Он прекрасен, вы не находите? Хиромаса издал неопределенный звук, чтобы показать, что он внимательно слушает, но даже не вникал в ее слова. Фую-но Цуки обожала болтать больше, чем кто-либо из женщин, с которыми Хиромаса встречалcя. Он сблизился с ней лишь из одного любопытства – похожа ли она на свое имя. В начале лета он тосковал о льдисто-бледной даме, с которой можно было бы охладить жар. После весьма успешного обмена стихами они встретились в поместье ее матери. Хиромаса обнаружил, что Зимняя Луна была маленькой, немного пухленькой и мягкой, характером обладала простым и открытым. В ней отсутствовала спокойная, уверенная элегантность, она не блистала острым умом, в глаза бросалась лишь детская непосредственность и ощущение собственной важности оттого, что она была одной из любимых дам Императрицы. При обычных обстоятельствах Фую-но Цуки стала бы для Хиромасы идеальной женщиной. Но из-за безжалостной летней жары все прежние идеалы казались ему глупыми романтическими фантазиями. Осень в этом году была особенно жаркой, и горечь зимы все еще оставалась несбыточной мечтой. Казалось, времена года забыли о своей очередности, и лето никак не кончалось. Жизнь при дворе становилась невыносимой, поскольку и мужчины, и женщины погрузились в апатию. Страсти вспыхивали от жары и изливались вместе с полуденными дождями. Зависть и ревность, мнимые или настоящие, теперь бушевали яростно, хотя прежде не заходили дальше сердитого негодования. Казалось, что палящее солнце срывало маски с истинной сущности людей, с беспощадной четкостью являя миру их недостатки. Хиромаса отчаянно скучал и думал о побеге. Он винил в этом занудную болтовню Фую-но Цуки, но понимал, что, в сущности, в этом нет ее вины. Корень проблемы таился в давно изживших себя традициях двора и в нем самом. Только один человек из всех, кого знал Хиромаса, оказался совершенно равнодушен к жаре: Абэ-но Сэймэй. В его доме на самой окраине города свободно гостил ветерок с дальних гор. Там было восхитительно прохладно летом и тепло зимой, хотя Хиромаса подозревал, что это связано больше с магией, нежели с особенностями постройки. Даже вдали от дома Сэймэй выглядел невозмутимо, его шелка были безупречны, и лоб даже не блестел от пота. Хиромаса видел его недавно, сидящим на коленях на самом солнцепеке и читающим свиток. Ослепительная белизна его каригину вопиюще сверкала, оскорбляя этим поблекшие ткани придворных вокруг него. Бледная голубизна нижнего дзюбана выглядела искрящимся льдом под снегом, холодным и манящим. Хиромасе хотелось дотронуться до него. Он испытывал непреодолимое желание подойти и поговорить с другом – извиниться за то, что произошло между ними три недели назад. Он выступил из тени длинной галереи и пошел через двор, решившись, наконец, произнести речь, которую заготовил заранее и мысленно отрепетировал бессчетное количество раз. Сеймей поднял глаза, уставился на него непроницаемым взглядом, и вся храбрость Хиромасы тут же свернулась в комочек. Он отшатнулся, взмахнув черными шелками, и ретировался обратно в тень дворца. Это, конечно же, было ошибкой. Хиромаса уже отчаялся хоть когда-нибудь научиться совершать правильные шаги. Он блистал в придворных тонкостях и преуспевал в обычных делах, но когда речь шла о чем-то очень важном, он всегда терпел неудачу. Взять, например, то, как он повел себя с Сэймэем. Хиромаса болезненно поморщился при воспоминании, сбрасывая сильно надушенные благовониями кольца волос Фую-но Цуки со своей груди. Она даже не обратила внимания, продолжая болтать. Когда она на мгновение замолчала, чтобы перевести дыхание, Хиромаса пробормотал что-то, изображая согласие. Кажется, она его даже не услышала. Фую-но Цуки, наверное, могла весь день разговаривать со своей ширмой, и звука собственного голоса ей было бы вполне достаточно. Совсем не как Сэймэй, который будто укутывался в тишину и легко говорил лишь тогда, когда его язык развязывало саке или прекрасное настроение. Хиромаса снова отодвинулся, капля пота стекла по его боку и впиталась в ткань нижнего дзюбана. В голове опять все перемешалось, слишком часто в последнее время, с той ночи Цукими – и с того последнего раза, когда Сэймэй говорил с ним. Та ночь отпечаталась в его памяти лишь кусками, разрозненными частями головоломки, не желающими собираться в единое целое. Он помнил привкус саке на языке, стук крови в ушах, ощущение податливой ткани и теплой кожи. Он помнил запах Сэймэя, треск и шуршание бумаги захлопывающегося веера, вкус кожи шеи Сэймэя и медленно скользящие пряди волос из разваливающегося пучка. С первым проблеском зари, больной с похмелья и полный яростного раскаяния, Хиромаса бросился домой. Он столь отчаянно стремился увеличить расстояние между собой и Сэймэем, что имел неосторожность принять предложение случайно встреченного знакомого воспользоваться его воловьей упряжкой и вместе с ним добраться до города. Позже именно это и привело к многочисленным слухам о нем и Сэймэе. Разница была лишь в том, что теперь эти слухи были правдой. Только когда он оказался в безопасности у себя дома, Хиромаса осознал, что натворил. Поначалу он успокоил себя тем, что все произошедшее не столь ужасно, как кажется. Секс был лишь случайным событием, минутным развлечением. Мужчины, будучи в дружеских отношениях, нередко спали вместе лишь по причине опьянения или внезапно вспыхнувшего физического желания. Возможно, для Сэймэя это ничего не значило, и все его страхи были напрасными. Но когда Хиромаса вспомнил, как он себя вел, тревога нахлынула на него с новой силой. Он всегда гордился славой утонченного, изысканного любовника. Но утонченные любовники никогда не царапались и не кусались, как дерущиеся коты. А затем Хиромаса пришел в ужас, когда понял, что, будучи слишком занят своими переживаниями, грубо нарушил правила поведения утром после ночи любви, и не написал «кинугину-но ута»*. Только абсолютный хам мог игнорировать эту традицию. Измученный своими мыслями, он потратил следующий час на выбор правильной бумаги и разведения туши до идеальной консистенции. Затем он долго терзался, пытаясь найти подходящие слова для стихотворения. Но как он мог сложить стихотворение, когда в его голове царила такая сумятица? И как он мог написать что-то, когда Сэймэя всегда забавляли его неуклюжие стихотворные потуги? Хиромаса запаниковал. Не написать ничего было оскорблением, но выразить свои чувства дурными стихами было еще хуже. И только к закату он, наконец, родил что-то тривиальное о луне и облаках. Он поморщился, читая свое творение, затем сложил письмо, прикрепил ветку сладко пахнущей вечерней жимолости и позвал слугу, чтобы доставить послание. Сэймэй прислал ответ на прекрасной белой китайской бумаге – такую Хиромасе видеть еще не доводилось. Она мерцала и переливалась, как граненый жемчуг, и казалась теплой и живой. Обвязанная лентой с привязанными цветами фиалок, бумага оказалась девственно чистой. В замешательстве Хиромаса уставился на пустой лист, пока в сердце медленно не вползла боль и не заполнила собой зияющую дыру, оставленную этим молчанием. Боль и молчание все еще оставались с ним даже три недели спустя. Хиромаса вздохнул – достаточно громко, чтобы отвлечь Фую-но Цуки от ее монолога. Она положила ладонь на его грудь и посмотрела вопросительно: – Мой господин? Хиромаса поспешил ее успокоить: – Все хорошо. Пожалуйста, продолжайте свою историю. Мне очень интересно. Она перевела дыхание и снова принялась говорить. Он слышал краем уха что-то о не подходящих друг другу цветах в одеждах дамы Садако, но его мысли снова вернулись к Сэймэю. Его друг не стал бы обращать внимание на несоответствие цветов. Вместо этого, казалось, с той ночи Цукими Сэймэй предпочел бы ощущение кожи на коже, без единого слоя шелка, благопристойно прикрывающего его. Когда Хиромаса на рассвете убирался прочь, он оставил своего друга спящим обнаженным, лишь укрытым одеждами. Он снова тоскливо вздохнул. Нагота никогда раньше не привлекала его, но при такой жаре это было бы довольно приятно. Почти так же заманчиво, как обнаженный Сэймэй, изгибы его белого тела, его прохладная кожа, и только рот – жаркий, с привкусом саке… Возбуждение кольнуло Хиромасу. Он покраснел и обрадовался, что под рукавом не видно. Недопустимо думать об одном любовнике – впрочем, мог ли он называть Сэймэя своим любовником? – когда рядом лежит другая. Он отогнал мысли о своем друге и попытался сосредоточиться на рассказе Фую-но Цуки. Ее болтовня перешла от одежд к недавнему конкурсу на определение самого длинного корневища аира. Оказалось, что между двумя придворными дамами вспыхнула ссора, когда одна обвинила другую в том, что та обрезала ее корень наполовину. Обвиняемая предположила, что первая дама сама сломала его, используя в несколько иных целях. Последующий обмен колкостями довел дело до потасовки. Вызванная же дворцовая стража больше наслаждалась интригующим зрелищем, нежели пыталась разнять разъяренных дам. – Жара всех нас довела до сумасшествия, – пробормотал Хиромаса, убирая с лица рукав. Фую-но Цуки повернулась и посмотрела на него. – То же самое сказала и Ее Величество! Несколько иными словами, но с тем же смыслом. Она так же просила Его Сиятельство ее отца судить состязание. Хиромаса моргнул, выйдя из задумчивости. – Хм-м… Что за состязание? Она хихикнула. – Очередное состязание, то, о котором я говорила вам прежде, чем рассказала о конкурсе корней. Ее Величество назначила состязание благовоний. Конечно, оно будет отложено до тех пор, пока не придет зима, и эта ужасная жара спадет, но погода скоро переменится, я в этом уверена. – А, да-да, – Хиромаса тщетно пытался не отставать от прихотливых переходов Фую-но Цуки с одной темы на другую. Ему было слишком жарко и тревожно, чтобы следить за разговором с должным вниманием, которое обязан выказывать любовник, и чувствовал угрызения совести за свою оплошность. Ему следовало бы прилагать больше усилий. – Значит, вы собираетесь участвовать в состязании благовоний? Фую-но Цуки спрятала лицо в складках платья, и только ее глаза блестели над тканью. – Возможно. – Я уверен, вы выиграете приз, – Хиромаса посмотрел на нее с улыбкой. – Моя матушка несколько раз выигрывала подобные состязания, когда была молода. У нашей семьи есть специальный рецепт. Возможно, она могла бы поделиться им с вами. Фую-но Цуки восторженно взвизгнула, демонстрируя куда больше воодушевления, нежели во время любовных утех. – Это было бы великолепно, мой господин! Но вы знаете, некоторые из придворных тоже изъявили желание поучаствовать в состязании. Так что и вы должны попробовать. – Я? – эта идея удивила Хиромасу. – Но я ничего не понимаю в смешивании благовоний. – О, пожалуйста! – Фую-но Цуки вцепилась в его рукав. – Вы должны попытаться. Новички в искусстве всегда создают интересные и необычные ароматы. А может, вы унаследовали способности вашей матушки. К тому же, смешивание благовоний – это прекрасное испытание для господина. Все так говорят. Хиромаса фыркнул. – Я думал, вы говорили, что настоящее испытание для господина – это музыка, которую он исполняет, стихи, которые он сочиняет или одежды, которые он носит. – И ароматы, которые он создает, – Фую-но Цуки немного кокетничала. – Ну скажите же, что вы будете участвовать! Вас все любят, мой господин. Если вы примете участие, другие тоже захотят присоединиться. Это будет самый большой и самый лучший конкурс благовоний из всех, что проводились когда-либо! – Но создание благовония занимает так много времени, – заметил Хиромаса, хотя уже обдумывал это предложение, вызывая в памяти ароматы своей матери, любовниц, женщин, которых он любил лишь издали… – Вот именно потому это самое лучшее состязание для такой ужасной погоды, – Фую-но Цуки отстранилась от него и села, поправляя волосы. – Оно требует времени и терпения, поэтому идеально подходит для того, чтобы развеять скуку. Так сказала Ее Величество. Хиромаса согласно хмыкнул, все еще размышляя о благовониях. Если уж он ввязывается в такое обременительное мероприятие, как постижение искусства создания аромата, то он хотел бы сделать это наилучшим образом. – Господин Сэймэй сказал, что погода вскоре изменится, даже если астрономы ему не верят, – Фую-но Цуки взяла веер и принялась им обмахиваться, и даже такое слабое дуновение сейчас было весьма кстати. – Его Сиятельство дайнагон согласен с господином Сэймэем, так что состязание ароматов будет проведено в конце следующего месяца, когда, как уверяет господин Сэймэй, погода будет прохладной и ясной. – Сэймэй? – Хиромаса изумленно уставился на нее – Сэймэй предсказывает погоду? Фую-но Цуки снова хихикнула. – Я была там вместе с дамой Такуми, когда он сообщал об этом Его Сиятельству и Ее Величеству. Мы подглядывали за ним из-за ширм. Он и в самом деле похож на лиса, не правда ли? – Да, – ответил Хиромаса. – Похож.