Seven Devils

Ólafur Arnalds – Broken

Как бы ни странно было признавать, что гадкое чувство иного характера возвращалось день ото дня – я делала это едва ли не ежеминутно. Странное, глупое, охваченное пеленой ликования, оно клубилось внутри меня выворачивая, снедая меня изнутри. Это мой первый день. Мой первый день нормальный, лишенный звериного понимания день. Ни тебе кровавого завтрака, словленного ночью. Ни умывания собственным языком. Ни пробуждения меж размашистых ветвей пробуждающегося леса. Что самое страшное и непонятное – я была не против. Перемены – это хорошо. Так вечно твердил мой наблюдательный психолог, когда приступы гнева и ярости облачались в нервное постукивание по столу. Однажды я перевернула его рабочий стол вверх дном и тогда мне вкололи успокоительное санитары, ворвавшиеся в помещение. На этом дело кончилось. Разве что в школе мало у кого будет снотворное при себе. Перемены – это хорошо. Так твердят все вокруг, ссылаясь на то, что «прошлое слишком глубоко засело во мне, чтобы начать двигаться дальше». Убей своих родных, придурок, а затем лезь ко мне со своим «недопониманием» реальности. Пальцы впиваются в поверхность бесполезных учебников. Я медленно прохожу внутрь помещения, что пахнет сыростью и пылью. Чутье койота никуда ни ушло – при мне, всегда и везде. Для начала оббегаю взглядом класс, в надежде увидеть альфу. Скотт может и лишил меня прежнего облика, но, пока, я не собиралась переходить дорогу истинному альфе. Не в моих планах отправляться на тот свет столь юной. Возможно, история у нас в разных кабинетах. Присаживаюсь рядом с блондинкой, от которой несет дешевым парфюмом. В том смешалось все то, что смешиваться не должно по факту. Нервно одергиваю выпавшую прядь волос. Нервы на той короткой, мизерной грани, которая вот-вот треснет по швам. Едва не рычу. А потом слышу чей-то топот и серьезный голос учителя разбивается в шуме хлопнувшей двери. Задыхающийся альфа, не менее задыхающийся бесполезный друг альфы. – Мистер Юкимура… Можно? – Вы опоздали, – стратегически точно подмечает учитель. Это разве не очевидно? Зачем вообще спрашивать разрешения? Это школа, а не лагерь строгого режима. – Мы помогали моему отцу… отогнать машину. Она не заводилась, а ему в участок нужно и все такое…– сердцебиение Стилински не участилось, хотя не выражало доверия из-за столь надрывного ритма после бега. – В последний раз… – В последний четвертый раз на этой неделе, – снова констатирует учитель. Неужели не легче впустить их и заткнуться, возвращаясь к уроку? Глупые, как по мне, совершенно ненужные формальности. Но все же он пропускает их. Скотт, увидев меня, приземляется впереди, Стайлз занимает позицию сзади. Словно охранники. Вот этого умора. Одного я положу на обе лопатки без особых усилий, другого сделаю спустя несколько минут. Может, часов. Койоты выносливы. Где-то позади я слышу неспокойный, тихий вздох. Оборачиваясь, я замечаю лицо, незнакомое мне лишь отчасти. Эта девушка стояла вместе с Лидией у шкафчиков. Меня не информировали, кто эта косоглазая красотка, но без особых проблем я вычисляю сразу две вещи: Юкимура – ее папаша (пахли они одинаково странно), девушка – по уши влюблена в одного из прибывших парней, и, ссылаясь на меньшее из двух зол, это Скотт (для влюбленности в Стайлза ей хватало ума и головы на плечах). В наблюдениях проходит весь урок. На самом деле, кто и когда заступал на место президента не так интересно как чужая личная жизнь, отношения между моими новоиспеченными одноклассниками и их «темные» делишки. По крайней мере, от двух из пятнадцати несло алкоголем, один имел странную привычку разглядывать собственные пальцы. Я делаю глубокий вздох. Едва заметное шевеление позади меня. Стайлз напрягся. Не то, чтобы он ждал от меня подвоха, но явное, потрескивающее напряжение, разрядами скользнуло между нами. На самом деле так и должно быть. Его напряжение и мое раздражение – вот и вся суть наших занятий. Он учит меня, как быть человеком, но забывает о том, что перед ним не человек. Зверь, в обличии девушки. Повзрослевшей девушки. Без всякого желания ходить в школу, спать в кровати, ложится с наступлением темноты, открывать новые границы знаний, вливаться в коллектив и быть милой. Да, именно это последнее бесило больше всего. «Быть милой». Останься в облике койота, парень. Лет на восемь, ладно? И вместо жареных вафель на завтрак жуй тушку свежего олененка. А вместо душа, вылизывай жесткую шерсть, чувствуя, как он, соприкасаясь с шершавым языком, издает характерный, отвратный звук. Привыкай к металлическому, губящему вкусу крови во рту. Забывай язык, на котором говорил, забывай людей, которых ранее считал родными, забывай себя и помни – ты отныне волк. Я помню вчерашний день, Стилински. И как бы мне не хотелось этого признавать – я изменила свое отношение к тебе. Меня печалит что-то. Говоря печалит, я имею в виду то, что где-то в груди, между ребер, складок мышц и бьющегося сердца, клубится боль. Это неудивительно. Здесь нет надгробий с именами мамы и моей маленькой сестренки – все потому, что я загрызла их в полнолуние. Почему бы и нет? Ирония – как способ самосожжения. Неэффективный, но очень болезненный, отравленный злобой и ненавистью способ. Ненависть к самой себе. К клыкам, появляющимся в полнолуние, к звериным, кожным складкам на лбу и ненависти. Да, она остается даже тогда. Она есть всегда и вряд ли когда-нибудь уймется. Я читаю чужие имена. Читаю и думаю о том, что никто не знает меня здесь точно так же, как никто меня не знает и за пределами кладбища. Где бы я ни была и что бы не делала – чужаки остаются чужаками. Но чтобы изменилось? Будь тут надгробие матери и сестры? Будь тут надгробие отца, или любого другого, знакомого из прошлой жизни человека. Я испускаю тяжелый вздох, и в тишине он разносится хриплым эхом. Я не боюсь подобных мест. Природные инстинкты подсказывают: бойся живых, а не мертвых. Употреблять слово «мама», «люблю», «нужен» или «нужна» - это стало бесполезным и чревато лишними психическими расстройствами. Я едва избавилась от кошмаров, едва переступила порог «нормальной» жизни. В стае ли я? Да и кто моя стая? Хаотичный поток мыслей вводит меня в транс. Под размашистыми ветвями, раскачивающегося платана день перетекает в сумерки. Я не замечаю, как где-то совсем рядом скрипнули знакомые тормоза. Тихие шаги, за ними тяжелый вздох. Меня не видно в тени дерева, что отбрасывает на кожу светлые тени. Кому-то нужно было приехать сюда именно сегодня, несмотря на нехватку времени. Несколько шагов. Ссутулившаяся спина. Пустой, отчаянный вздох. Не повернуть время вспять – вот значение этого вздоха. Не повернуть, приятель. Ты прав. А затем скрип скамьи и учащенное биение сердца. Тихий, спокойный шепот: – Привет, – голос надламывается, хрипит и проскальзывает в самую душу, – привет, мама. Темные волосы, в свете зажегшихся фонарей, отливают серебром. Словно за эти несколько мгновений он поседел. Постарел на множество десятков лет, но продолжает улыбаться. Я улавливаю аромат свежих, душистых цветов. Но страшнее всего среди сырости, холода и запахов букетов, оставленных на могилах, уловить тончайший, невзрачный, а порой столь сильный запах шоколада. Но он не знает, что я здесь. Поэтому и продолжает речь, непредназначенную для моих ушей: – Все хорошо, мам. Скоро открытие сезона по лакроссу. Все меняется, но все равно нас должны принять в основной состав команды. Скот – капитан, я в нападении. Как и было, мам. Если только тренер не придумает какое-нибудь испытание «в стиле Финстока». Что-нибудь глупое, никому не нужное, а по его словам «дело первой необходимости», – он переводит дыхание, вперяясь взглядом в каменный выступ. – Лидия в порядке, мам. Она сильная, по ее словам. Ей не нужна чужая защита, но у меня есть десятилетний план, помнишь? И он все еще в действии. Когда-нибудь… Если только наступит это «когда-нибудь». Плечи вздрагивают, а он замирает, словно окаменелый. Подобно всем этим надгробиям, он хрипло стонет. От боли. От страха. От сожаления. От безнадеги. Все эти чувства выделяются в воздух и сдавливают мое дыхание. Дышать нетрудно – дышать невозможно. – Наша соседка – мисс Тэтчер – продала дом. Она сказала отцу, что только больные могут оставаться в этом проклятом городе. Знаешь, она не далека от истины. Порой, мне самому кажется, что уже давно пора сваливать. Бросить все к чертям и уехать в закат. Помнишь, как в том вестерне – «Джоси Уэйлс – человек вне закона?» Пересматривали его тысячу раз. По-моему, вы с папой ненавидели меня за это, – тихий, пустой смех растворяется в тишине, но угасает практически мгновенно. – Папа… Он получил повышение. Мизерное, конечно, но к его зарплате добавили еще сотку. Он вечно меня поправляет: сто семнадцать долларов. Будто эти семнадцать долларов спасут наше положение. А потом тянутся долгие, страшные минуты молчания. Словно ему было что сказать, но он не знал как. Да и нужно ли было произносить то, что с неба было лучше видно? Седые волосы продолжали теряться в общей гамме серо-черных тонов. Тихие, не предназначавшиеся для моих ушей всхлипы. И я не замечаю, как по щекам отчего-то бегут слезы. Не знаю, почему печаль в душе перерастает в жуткое желание взвыть на рожок молодого месяца. И то, что убивает меня, разлетается в глубокой темени и тишине кладбище в следующее мгновение: – С днем рожденья, мам. Мои шаги заполняют мрак. Он оборачивается, запоздало вытирает слезы, а затем пятится назад, словно защищая ее от меня. Но я здесь не за этим. – Можешь быть уверен, она слышит тебя. И она слушает, следит за каждым твоим вздохом, она гордится тобой… Она любит тебя, ясно?! – мой голос раздается в странной, непривычной мне истерической манере. – И каждый божий день она не жалеет, что ты появился на свет. Что ты смог дать ей так много тепла и заботы. Она никогда не откажется от тебя, потому что ты – ее опора. Это так глупо, это так нечестно! Собственный всхлип и слезы. Не знать, отчего они рвутся наружу. Просто не осознавать того, насколько больно оказалось внутри. – Вот почему тебе не нужно плакать в день ее рождения. – Хриплый вздох высвобождения. – Вот почему я так сильно завидую тебе, Стайлз.