Неприязнь по взаимному согласию

Джону не верилось, что ему хватило ума согласиться на столь незаманчивое предложение. Соседство с человеком, который ведет себя как ребенок. Избалованный ребенок, чьи прихоти всегда должны стоять на первом месте. Даже самому злейшему врагу не пожелаешь жить в одном помещении с такой личностью. И больше не оставалось никаких путей отхода, никаких планов Б. Но чем дольше Джон думал, тем яснее становилось, что ему на самом деле повезло. Однозначно повезло. В это трудно было поверить. Самый удобный и выгодный вариант выливался в убогое подобие альянса с незнакомцем. И впоследствии оставалось только лелеять планы на мирное сосуществование, что вселяло в Джона крохотную долю уверенности. Он успевал успокаивать себя тем, что никто не собирался приковывать его к будущему сожителю. Поэтому они могли вести раздельный образ жизни, не попадаясь друг другу на глаза. Но тогда почему Джону казалось, что все не так просто? Он решительно заглушил в голове этот надоедливый, но неизбежный вопрос. Отмел на задворки сознания, чтобы даже не вспоминать про него. Невидимое и неосязаемое облако обреченности скопилось внутри тесного салона машины. Ему некуда было деваться – все окна предусмотрительно закрыли. И оттого оно панически кружилось вокруг Джона, нагоняя на него все больше мрака. Вызывало отвратное чувство горечи, засевшее в горле. Вид из окна тоже не внушал радости. Здания превратились в бесконечную череду серых пятен, которые начинали сливаться в одну тошнотворную кляксу. Остатки зелени на деревьях изо всех сил старались исправить ситуацию, но их оказалось слишком мало. Они уступили свое законное место красным, оранжевым и желтым собратьям. Собратья превратили непримечательные верхушки деревьев в светящуюся золотую корону. Джон зевал и устало потирал глаза. Собственное состояние его не удивило, учитывая столь насыщенный день и духоту, царившую в такси. А стрелка часов еще даже не успела добраться до пяти вечера. Вскоре к Уотсону с опаской принялись подбираться совсем недобрые рассуждения. Зачем ему понадобилось ехать по указанному адресу прямо сейчас? Он был уверен, что его будущий сожитель будет совершенно на другом конце города, а Джон, напоминая какого-нибудь недоумка, просидит в ожидании на ступеньках. Или, вообще, вдруг соседи примут его за вора и вызовут полицию? Со служителями правопорядка Джону точно не хотелось иметь дело. Но, следуя за своей глупой затеей, – сначала она казалась весьма заманчивой, – Уотсон решительно не отказывался от своего первоначального плана. Он на секунду закрыл глаза в тяжких раздумьях, а, как ему показалось, через миг водитель кэба уже призывал Уотсона выйти из автомобиля. Джон на автомате рассчитался с ним и, прихватив с собой свой скудный чемодан, похромал к порогу дома. К счастью, расстояние оказалось небольшим, поэтому он уже стоял у крыльца и жал на звонок. Оглядевшись по сторонам, Джон решил для себя, что это место ему по нраву. Машины гудели куда спокойнее, чем в центре. Отличная наблюдательная позиция, где просматривается каждая улица. Только такая прекрасная панорама оборачивала практически все положительные стороны в отрицательные, если самому Джону когда-нибудь будет угрожать опасность. Он зажмурился и отрицательно покачал головой, подобным ритуалом отгоняя свои проснувшиеся инстинкты. И попутно мечтал, чтобы они больше не смели высунуть свою макушку из-под одеяла повседневности и спокойного быта. Дверь ему открыла довольно пожилая женщина, в которой, не смотря на морщины, еще блистал огонек молодости. Она быстрым оценивающим взглядом осмотрела новоприбывшего Джона. На долю момента задержалась на созерцании чемодана, а затем перекинула взгляд на костыль. Уотсон особо не возражал, хотя чувствовал подступающее зудящее раздражение. Но в этой женщине не было ничего примечательного – в ней говорило одно лишь любопытство. – Здравствуйте, Вам чем-нибудь помочь? – глаза женщины сузились до двух щелочек, в которых читалось явное недоверие. – На самом деле, да, – кивнул Джон. – Я пришел к такому… темному и высокому мужчине, который должен проживать у Вас. Я его новый сосед. Пожилая женщина сразу оживилась. Из ее облика пропала жуткая подозрительность. Теперь ощущалось теплое радушие, но оно как будто не хотело заходить за границы, поэтому ограничивалось только доброй улыбкой. – Проходите! Шерлок говорил про Вас, – женщина пригласила Уотсона внутрь, а затем неким манящим жестом повела наверх по лестнице. Джон шел медленно, но и старушка не была той дикой ланью, как когда-то давно. – Мое имя Марта Хадсон. Но, милый, можешь называть меня просто миссис Хадсон! – Хорошо, – он медленно согласился со словами старушки. – Джон. Джон Уотсон. – Какое милое имя! – Спасибо. Уже у самого порога они внезапно остановились. Если можно было выразиться точнее, то остановилась миссис Хадсон, а Джон просто последовал ее примеру. Она расправила складки на платье цвета баклажана и повернулась к Уотсону. Тот заметил, что по чертам старушки прошло некое предупреждение. Но это не походило на угрозу. Это было волнение, которое невозможно было выразить словами. – Милый, только не накидывайся так сразу на Шерлока. – А Шерлок – это, – грубо перебил миссис Хадсон и сразу наткнулся на по-матерински неодобряющий взгляд. – Ты даже не знаешь его имени? – Не удалось спросить. Сами понимаете, времени не было. Все произошло быстро. Последняя фраза была явно лишняя, сразу раздумал Джон, но слова словно сами сорвались с языка. И чтобы сгладить ситуацию, он приподнял уголки рта в улыбке, надеясь, что она выглядит достаточно неловко. – У вас все было так быстро? – с сочувствием спросила миссис Хадсон. – Молодежь. В мое время мы сначала на свидание приглашали, а уже потом переходили к делу. И тут Уотсон почувствовал, будто его ударило током. Он несколько раз моргнул, стараясь переработать информацию, которую в него запустили со световой скоростью. Джон напоминал рыбу, делающую попытки говорить, но вместо слов выходило измученное открывание рта. Оставалось только недоумевать, как миссис Хадсон могла такое подумать? С трудом Джон вернул прежнюю улыбку. Только на этот раз она выглядела еще более несчастной. Почему он так яро отреагировал на столь безобидную фразу? Вероятно, старушка просто не поняла Джона, а он уже готовился броситься в жар или подцепить лихорадку. Или просто упасть замертво. Но, будучи спокойным и рассудительным человеком, Уотсон нашел всему этому вполне разумное объяснение. Он посчитал, что во всем виновато его возмущение вместе с раздражением, повязанных тугим узлом вокруг этого Шерлока, – как, вообще, родители могли так назвать ребенка?! – и легкомысленные слова миссис Хадсон просто вывели его из себя. Джон даже немного приободрился, отыскав настолько простой и безобидный ответ. Но внутри себя таил чувство лжи, грызущее легкие своими крохотными и тупыми зубчиками. Это было всего лишь удобное вранье, которым безопасно прикрываться с чувством ошеломляющего стыда. – Ч-что Вы имеете в виду? – слабо спросил Джон. – Милый, я тебя сразу раскусила, – легко и с хитрецой ответила миссис Хадсон, едва удержавшись от довольной улыбки. Это еще сильнее выбило Уотсона из колеи, но он изо всех сил пытался удержать невозмутимый вид. – Но не беспокойся, я современная женщина! Не имею никаких предубеждений и совершенно не против ваших с Шерлоком занятий. Буду тихая как мышка. У меня же еще беруши где-то остались… – Простите, миссис Хадсон, за грубость, но я вообще-то не гей! – как-то слишком отчаянно выкрикнул Джон. Было сразу заметно, что в его слова едва ли поверили, но пожилая женщина воздержалась от лишних замечаний. – Просто будь с Шерлоком помягче, милый. Он сегодня не в духе. И, не добавив ничего больше в ответ, старушка заспешила вниз. Вышло это у нее весьма резво, поэтому Джон остался один, стоя у самого порога злополучной квартиры. Но чем дольше он оттягивал момент, тем ему становилось все более некомфортно. Джон открыл дверь, не сомневаясь, что весь его разговор с миссис Хадсон уже долетел до проклятущих ушей этого Шерлока. Или тому хватило наглости, чтобы откровенно припасть к двери и подслушивать. Поэтому толчок, оказанный на дверь, получился чуточку сильнее, чем того ожидалось. Но назло Джону там никого не оказалось, лишь воздух недовольно и тихо свистнул от настолько грубого обращения. Уотсон постарался ступать как можно тише. Виной тому было скорее чувство такта, чем какая-нибудь боязнь. И не стоило забывать про осторожность. Ощущение того, что малейшее колебание воздуха может вызвать целую ораву чертей не покидало ни на минуту. Оно паразитом впивалось, заражало каждую живую клеточку организма, а затем уже насмерть добивало чувство самоуверенности. Обстановка квартиры, выражаясь одним словом, была просторная. Очень просторная. По сравнению с чуланом, где до этого коротал свои дни Джон, это был Букингемский дворец собственной персоной. Не хватало пары десяток слуг, чуть больше освещения и усердной генеральной уборки. И как же можно не упомянуть Королеву? Но насчет последнего Уотсон не сомневался, потому что местная темноволосая королева наверняка засела в самом чреве своей благородной резиденции. Подобные мысли вызвали на губах Джона довольную ухмылку. В его уме сразу всплыли образы этого эгоистичного засранца в дамском платье эпохи Рококо, не забывая, конечно, про пышные юбки и катастрофически огромные шляпки. Воображение позволило ему увидеть еще и туфли на каблуках, но затем странный румянец прикатил к щекам Джона, что вынудило его сразу бросить фантазировать о его будущем соседе. Он внезапно испытал до боли колючую неловкость и едва ощутимый жар чуть ниже живота, ударивший своей неожиданностью, словно раскаленным железным прутом. Но Уотсон боязливо посчитал, что это вызвано собственным стереотипным мышлением и инстинктами, воспитанным самой древностью. Платье равняется женщине, а женщина равняется сексуальному желанию к ней. Простая арифметика без толики обмана. И точно не теми образами этого Шерлока в дамском наряде, ибо подобное выпадало из строгих рамок нормальности. Джон невесело усмехнулся: «Да, именно так все и есть». Решив отвлечься, Уотсон начал внимательно осматривать гостиную, которая неторопливо перетекала в кухню. Еще ему удалось приметить на каминной полке череп. Человеческий череп. Настоящий человеческий череп. Джон хоть и не был уверен в подлинности этого предмета интерьера, сразу же решил, что не стоило погружаться в то, откуда он взялся и кому принадлежал. Выдающиеся чучело английского бульдога на полу рядом с камином не внушило больше уверенности. На ковре под ногами остались одинокие листки бумаги, а по углам комнаты стояли целые горы различных папок с торчащими из них листками. И следовало отметить, что в одном углу эти кучи были меньше, чем в другом. Не сложно было догадаться, что кто-то в спешке передвигал их. Самолюбие проникло змеями в Джона, щекочущими движениями вознаграждая его за сообразительность. Но повод для гордости слишком быстро улетучился, когда он заметил мертвых летучих мышей, запечатанных в стеклянных коробках, и нечто, заспиртованное в огромных банках. Нервно сглотнув, Уотсон старался не глядеть в сторону книжных полок и не представлять, что в спирте могут быть человеческие мозги или, например, кишки. Не хватало только гробов и шумящих катушек Тесла для завершения картины логова сумасшедшего ученого. Джон сел в кресло, оставив чемодан неподалеку. Ноге нужен был отдых, да и сам Уотсон нуждался в нем не меньше. Он прикрыл глаза, радуясь, что неприятного сожителя нет на месте. И лучшим бы сценарием оказался тот, в котором этого Шерлока не было бы до самой ночи. Тогда Джон уже будет мирно спать. Он расслабился, устало положив голову на твердую спинку мебели. – Уже успел осмотреть обстановку? – внезапно спросил низкий голос. – Меня хотя бы обрадовало то, что тебе хватило ума не перепутать кресла. Я не люблю, когда к моим вещам прикасаются чужие руки. И тела. Просто прикасаются. Даже не пошевельнувшись, Джон с ледяным спокойствием приоткрыл один глаз. Убедился в том, что голос, сначала неузнаваемый, принадлежал его соседу. Уотсон сокрушенно выпустил воздух из легких и выпрямился в кресле, стремясь выглядеть немного больше. Попытка самоутверждения и борьба за территорию, заметили бы ученые, если бы наблюдали за всей сценой через стекло, словно за лабораторными животными. Но это не был какой-то правительственный эксперимент, – оставалось надеяться, – поэтому Джон позволил дерзости выступить на первый план. Однако Шерлок не собирался отдавать пальму первенства Уотсону. Если Джон и выглядел весьма бесцеремонным, то его темноволосый сожитель обгонял того на несколько пунктов. Ястребиные глаза, прокалывающие своей пренебрежительностью, уставились прямо в глаза Джона. Но уголок рта был искривлен в издевательской улыбке, не пропускавшей даже каплю радушия. Можно было быть уверенным, что она походила на что-то, напоминающее оскал, но точно не на улыбку. Язык тела же указывал на явную скуку, которая была готова просочиться и самовольно выползти, отправившись по своим делам. Джон инстинктивно облизнул губы. А охотничий взгляд Шерлока быстро проследил за этим, с первого взгляда, невинным движением. От того внимания к себе становилось неуютно, хотелось резко встать с места и громко заявить высокомерному ублюдку, чтобы он перестал смотреть подобным образом. Поэтому Джон сфокусировал свой взгляд на обоях, повернув голову чуть в сторону. Он стремился показать всем своим видом, что не заинтересован в этой больной игре. И этим, ему показалось, он молчаливо признавал собственное позорное поражение. – Да. Здесь довольно… просторно, – откликнулся Джон без энтузиазма, после чего комната погрузилась в напряженное молчание. Постепенно Уотсона начала раздражать обстановка, царившая в гостиной. В воздухе повис немой вопрос, который Шерлок стремился задать. Но тот, в свою очередь, казалось, только мучил Джона своим невысказанным любопытством. Подобное можно было легко спутать с тактичностью, но нутро чувствовало, что это точно не осторожность. И Джону ничего больше не оставалось, как позволительно махнуть рукой, устало давая добро на любые вопросы. – Итак, Афганистан или Ирак? – Что? – спросил Уотсон, слабо что-то понимая. – Место службы. Афганистан или Ирак? – Господи, – лишь пробубнил в ответ Джон и поднялся со своего места. Шерлок живо последовал за ним, приблизившись ближе, чем того требовали общественные нормы. Устремив свой взгляд в пол из-за душившего чувства надвигавшегося конфуза, Уотсон хотел было обойти кресло, но путь обхода оказался заблокирован телом этого надоедливого Шерлока. – Я даже твоего имени не знаю, а ты требуешь отвечать на такие вопросы. Неудачная попытка скривить душой могла дорого обойтись Джону. Особенно когда он стремился установить нормальные отношения со своим соседом. Уотсон даже рассмотрел вариант просто и честно ответить на вопрос, дабы от него отвязались, но чувства противоречия и недоверия не позволили ему так просто выкрутиться из ситуации. – Плохая ложь. На половину правда. Почему ты уходишь от ответа? – но встретив на свой вопрос молчание, Шерлок лениво проронил: – Шерлок Холмс. – Джон Уотсон, – решили обойтись без рукопожатий, что несказанно обрадовало обоих мужчин. Джон продолжил, добавив в свой тон грубый сарказм: – Я безумно счастлив, что мы сумели решить хотя бы этот вопрос. И ответ – Ирак. Мне не нравятся, когда ко мне пристают, и я чертовски устал. – Взгляни мне еще раз в глаза, Джон Уотсон, и повтори свой ответ. Джон резко поднял голову, воспользовавшись моментом внезапности. Шерлок даже не моргнул. Но за них двоих решил отработать Уотсон, слегка дернувшись от того, насколько они оказались близко к друг другу. Слишком близко. На долю секунды в сознании Джона всплыло то, как он припоминал про пренебрежение личным пространством. И это было уже не просто какое-то пустяковое нарушение зоны комфорта, а варварская оккупация и непосредственная атака вражескими силами в лице Шерлока. Тот немного наклонился к Джону, дабы сравняться с ним на одном уровне, но даже так все равно был выше Уотсона. Что же касалось Джона, то от такого близкого контакта – господи, хватит одного неаккуратного движения, чтобы столкнуться носами – становилось дурно. И невозможно было решить, что именно значила дурнота: что-то хорошее или откровенно отвратительное. И тут предательский взгляд сорвался с глубоких глаз Шерлока, перейдя к его губам. Джон даже не понимал, как у него это получилось. Он подметил одну небольшую, но значительную деталь, которая после – во всех смыслах – будет нервировать его на протяжении долгого времени. У Шерлока были невероятно женственные губы. Вслух бы это прозвучало оскорбительно, особенно когда дело касается мужчины, но в голове Джона подобное откликалось весьма заманчиво. И только тогда, когда до Уотсона дошло, что он в буквальном смысле любуется губами Шерлока, смотрит на них зачаровано, то тут пришло осознание, как низко он пал. Угодил прямо в капкан собственных мыслей. Потому что человек не может таким образом думать о другом человеке своего пола. Но голос в голове резко оборвал молниеносную панику Джона, вразумив его, что это была уже гомофобия. Джон никогда не имел ничего против подобного. Но Уотсон твердо убедил себя в том, что все в абсолютном порядке. Женщины ему точно не разонравились и, после столь жарких и нервирующих гляделок с Шерлоком, даже стали больше по душе. И он с нетерпением ждал железобетонной уверенности, но вместо нее присутствовали все те же скребущие сомнения. – Я… Начал было Джон, но тут в квартиру без стука вошла миссис Хадсон, сияя от радости. Радость сразу сползла с ее лица, как только она поняла, что прервала настолько пикантную сцену. Старушка не находила себе место и уже развернулась, чтобы уйти, но все же решила высказаться. – Боже, простите, мальчики, что помешала! – к этому времени Шерлок успел выпрямиться, а Джон отошел от него на половину шага. – Я только забежала сказать, что, Джон, наверху две спальни. В одной из них двухместная кровать, поэтому я уверена, что вторая комната вам даже не понадобится! Ведь так? – Миссис Хадсон, нам не нужна одна спальня, – уверено и отчетливо проговорил Уотсон, войдя в прежнюю спокойную колею. – Да-да, конечно! – только согласилась старушка. Она так же быстро ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. – Откуда тебе знать, Джонни? – с издевкой спросил Шерлок, надеясь задеть побольнее. – Не. Называй. Меня. Так. Ублюдок, – прошипел сквозь зубы Джон, гневно блестя взглядом. Он схватил Шерлока обеими руками за края пиджака так , что, приложив немного больше усилий, смог бы поднять того над землей. И теперь на лице темноволосого всеми яркими красками играла агрессивность. Мрачное удовлетворение получило свой корм, потому что Джону удалось пробить скорлупу хладнокровия, хоть и пришлось приложить физическую угрозу. Подобное больше напоминало сцену между вспыльчивыми подростками, чем между взрослыми людьми, но обоим было абсолютно все равно, как бы о них могли подумать окружающие. Злость вместе с раздражением вырвались наружу, сжигая своим пламенем терпеливость, которой гордились Шерлок и Джон. Разумеется, по-отдельности друг от друга. Один считал себя лучше другого, – вероятно, кое-кто все-таки больше, – что выводило из себя каждого участника конфликта. Джон отпустил Шерлока, а тот одним шагом отошел к столу, который был за его спиной. Никто не собирался произнести ни слова. Уотсон взял свой чемодан. И собирался уже подниматься наверх, как отклик отвлек его от цели. Он остановился в дверном проеме – Джон. В ответ тот лишь слегка повернул голову в сторону голоса Шерлока, следя за ним через плечо. – Ты забыл свою палку. – Какую палку? – Костыль, – раздраженно и громко вздохнул Шерлок. Из головы Уотсона вылетело то, что надо было взять с собой трость. Но нога не болела, словно потеряла сознание, или не до конца осознавала, что должна являться слабым местом Джона. Джон ничего не ответил и пошел наверх. И тут одно из самых противных чувств подкатило к горлу, скрутив свои толстые ржавые цепи вокруг шеи. Он чувствовал себя отвратительным человеком. Не этот Шерлок заслуживал клички «ублюдок», а именно он, Джон. Но нутро яростно протестовало, пытаясь найти оправдание: «И что? Он это заработал своим поведением, а ты – нет». Подобное не казалось разумным, ибо он сам не вел себя лучше. Или даже намного хуже. Но над столь неприятной темой Уотсон не стал глубоко задумываться, заглушив ее представлением того, какая жизнь ожидает его в будущем. Чертовски веселая жизнь.