Развидеть...

Глава 9 POV Том В любом чужом городишке, как бы далеко ни находился он от дома и родины, очень важно найти для себя место, в котором будет отдыхать твоя душа. Для меня таким местом стал тихий старенький сквер, расположенный совсем недалеко от больницы, название которой я так и не удосужился запомнить. Даже не смотря на то, что почти весь последний месяц провел на одной из резных скамеек, провожая глазами медленно опадающую листву да то и дело мелькающие туда-сюда стайки детей – маленьких пациентов той самой больницы, которых заботливые врачи, пользуясь близостью парка, не уставали выгуливать, пока еще делать это вполне позволяла погода. А все началось с того, что полгода назад наивный дурак по имени Томас Нихдерман спокойно уснул в белоснежной комнате «Ледяного замка», крепко прижимая к своей груди не менее ледяного «Принца» и клятвенно обещая себе быть рядом с этим шизанутым созданием, служить ему подушкой, грелкой и жилеткой, в зависимости от возникающих потребностей. Первое, что я сделал, проснувшись на следующее утро – это громко застонал от ударившего в глаза потока света, что, отражаясь от слепящего снега во дворе, проникал в комнату сквозь сплошную стеклянную стену. Отсутствие Билла в непосредственной близости от себя я заметил не сразу. Зато в солнечных лучах стоял размытый ими силуэт и, смею так предположить, рассматривал меня, пока я пытался свыкнуться с режущей болью в глазах. Спустя какое-то время силуэт соизволил отделиться от всячески проклинаемой мной стены и встал, наконец, в тени, тем самым давая и мне возможность на него полюбоваться. Это был высокий мужчина средних лет с идеально прямой осанкой, гордо приподнятым носом и суровым, презрительным взглядом. Стоило последнему в очередной раз пройтись по моей взлохмоченно-вялой после сна фигуре, как я мгновенно растерялся, стушевался, опуская глаза и резко как-то осознавая, что сижу на постели в чужом особняке абсолютно голый и лишь по пояс прикрытый одеялом. Стало как-то, мягко говоря, некомфортно. Настолько, что о рассматривающем меня мужике я даже умудрился позабыть, все глубже увязая в своем собственном, панически раздраженном состоянии. Однако, пожалеть себя мне не дали. - Доброе утро, молодой человек. Вздрогнув, я поднял голову, снова сталкиваясь с холодными бледно-голубыми глазами и чувствуя, как по спине невольно прошлись мурашки. М-да, смотрели на меня, как на комочек грязи, прилипшей в осенний день к до блеска начищенной обуви. А мне же казалось, что в ту самую грязь окунули меня самого. Насупившись, поджал губы и прищурил глаза. Однако, привитая с годами вежливость и тут решила вмешаться: - Прошу извинить меня за вторжение. Мое имя… - Как Вы, наверное, успели сообразить, я хозяин этого дома. Ваше присутствие здесь меня не удивляет. И мне абсолютно плевать, как зовут очередного любовника этого… этой шлюхи. О том, что передо мной никто иной, как отец Билла, я, конечно же, догадался. Но вот подобного отношения и, уж тем более, подобных слов в адрес собственного сына - не ожидал никак. Неприязнь к незнакомому человеку все возрастала, а говорить с ним, так и вовсе расхотелось. Однако, нужно было узнать, где сейчас находился сам Билл. Вайс-старший же в очередной раз так и не дал мне ничего сказать. Кинув взгляд на разбросанную по полу одежду, которую мне вчера одалживал Вильгельм, мужчина нахмурился: - Эти вещи принадлежали Удо, моему сыну. Я не могу Вам позволить уйти в них. Как я и думал, Билл вчера поделился вещичками брата. Похоже, взглянув в мои глаза, герр Вайс не узнал их. Что ж, это радует. А то, что-то подсказывает, он и роговицы велел бы мне оставить. - Я приехал сюда в больничной одежде. Если она уже высохла… - Я принесу Вам свои вещи. Никаких посторонних тряпок в моем доме уже нет. В том числе, и шмотья Вильгельма. – И снова захотелось зарычать от того, что этот старый премногоуважаемый пень в очередной раз перебил меня на полуслове. Послав к чертям тихонько попискивающую вежливость, я готов был уже разразиться праведным, по крайней мере, как мне казалось, гневом, но разум неожиданно зацепился за последнюю, брошенную мужчиной, фразу. - Простите… В смысле? Увидев мой растерянный взгляд, мужчина хмыкнул, скривив губы и с каким-то злорадным ликованием уставившись в окно: - Вильгельм покинул эту страну сегодня, на рассвете. Вот в этот самый миг в моей груди как будто что-то оборвалось, как бы банально это не звучало. Я так и продолжал сидеть растерянным и голым на огромной белоснежной постели, не заметив даже, как герр Вайс успел покинуть комнату и вернуться обратно с вещами, которые он небрежно бросил к подножию кровати. Я поднял на мужчину взгляд, вновь сталкиваясь с его презрением. По идее, эти глаза, так остро реагирующие на Билла, должны были как-то проявить себя и сейчас, когда я смотрел на отца своего донора. Но нет. Я не чувствовал ничего. Лишь неприязнь, да горечь и обиду за брюнета, ставшего моим персональным, доставшимся, скажем так, «по наследству», проклятием. - Я попрошу Вас покинуть этот дом. И сделать это как можно скорее. Сейчас, после известия о том, что Билла здесь нет, меня в этом доме, собственно, ничто и не держало. Не останавливало даже острое нежелание натягивать на себя вещи столь неприятного человека, но выбора, к сожалению, не было. И только лишь в дверях я стушевался. Ни денег, ни телефона… И как мне добраться до больницы? К моему великому удивлению, у дорожки, ведущей к особняку, стояло такси. Я недоверчиво смотрел на машину, когда снова услышал стальной и холодный голос: - Проезд Ваш оплачен. Не волнуйтесь о расходах. И Вещи, кстати, можете не возвращать. Я пошлю потом чек вашему любовничку. Хотя, это все в прошлом… Он ведь Вас кинул, ни так ли? Таким я и запомнил этого странного и неприятного человека: он стоял на пороге «Ледяного замка», почти незаметно скривив губы в противной усмешке. Холодный и совершенно одинокий. Никому не нужный. Такой же, как Билл. Последнего я решил пожалеть. А он от меня сбежал. Бросил. Его отца мне тоже было жаль. Как жаль бывает простым смертным властителей этого мира, чьи вены пропитаны ядом, а сердца утонули под пылью. Копаться в этой пыли желания не возникало. Но это все было полгода назад. Когда я в такси возвращался в больницу, чувствуя себя униженным, оплеванным и брошенным. Преданным. Преданным человеком, которому, по какой-то необъяснимой, нереальной причине сам же был безгранично предан. Я ненавидел его в тот миг. Клянусь, я ненавидел Билла. А еще, я сдался. Решил не преследовать его больше, забыв про клятвы, что сам же себе и давал. Отпустить. И начать снова жить своей жизнью. Чего я только не наслушался, чего я только не стерпел. Как китайский болванчик, безропотно кивая опущенной головой на все обвинения и попытки прорваться к моей совести, я себя самого убеждал, уговаривал и заклинал прислушаться к голосу разума, раз уж сердце объявило мне войну и молчанку, тем самым показывая, что ничего оно уже и не хочет, превращая меня в какого-то зомби. Родные переживали, врачи осуждали. Но вскоре и те, и другие смирились, махнули руками и перестали капать мне на мозги, давая возможность, наконец-то, собраться с мыслями. Не сдавалась только Карин. Неприятно осознавать, что за свою преданность и любовь ко мне девушка и поплатилась. Ведь тогда, почти полгода назад я, практически, возненавидел Кэрри, и не за что-нибудь, а за ее заботу. Для того, чтобы выйти из коматоза и начать, наконец-таки, оживать, мне потребовалось, всего лишь, взглянуть на себя в зеркало. Увиденное просто поразило. С серебряной глади за стеклом на меня смотрел совершенно незнакомый мне парень. Понимаю, конечно, что видел себя в последний раз еще ребенком, но это лохматое, непонятно во что одетое, какое-то серое, бледное и тусклое существо с трехдневной щетиной на лице меня испугало. В голове как-то неуместно промелькнула мысль, что вот теперь-то я понимаю Билла. От такого себя я бы тоже сбежал. Я даже не сразу заметил, как ко мне подошла Карин. Настолько глубоко был под впечатлением. - Какой же ты у меня красивый… - Вздрогнул от теплого, нежного и родного голоса, когда девушка прижалась к моему боку, укладывая на плечо свою голову. Столкнувшись в отражение с ее, мечтательно меня разглядывающими, глазами, я прифигел, пардон, еще сильнее. И вот тут-то во мне начали пробуждаться эмоции. В основном, такие, как раздражение и злость. Я злился на себя за то, что столько времени бездействовал, и одновременно за то, что сделать собирался. Я эгоист, признаю. Я оттолкнул и бросил девушку, что столько лет обо мне заботилась. Но, если вдуматься, разве меня она любила? Меня? Серьезно? А не тот ли образ, что сама же и создавала, меняя слепого и беспомощного парня под свои вкусы? Мне стыдно за совершенные поступки. За то, что я предал Карин. За то, что я бросил семью. За все те выходки, без которых, однако, я не узнал бы про этот городок, потерянный на безграничных просторах Америки. Мне стыдно за то, что сейчас, спустя полгода после ночи, проведенной с Биллом, я сижу в старом сквере, как никогда, свободный и счастливый, спокойный и уверенный в своих дальнейших действиях. Я очень долго к этому шел. Четыре месяца я добивался вылета в чужую страну и возможности здесь задержаться. Четыре месяца я ругался с родными, ненавидя себя за каждую ссору, за причиненную им боль. За то, что не могу иначе. А, прилетев сюда, я еще месяц измывался над собой и теми отголосками чужой памяти во мне, с которыми успел примириться, почти каждый день проводя на лавочке в этом чертовом сквере, с тех пор, как узнал, что в больнице неподалеку работает врач по имени Вильгельм Вайс. Некогда знаменитый немецкий хирург, человек с золотыми руками и талантом от Бога, как про него говорили, решивший вдруг сменить квалификацию, работал теперь простым педиатром в старенькой больнице в небольшом городке, потерянном на картах Америки. Он тот, ради кого я здесь. Он тот, к кому я присматривался целый месяц, пытаясь понять, каким стал человек, которого я и так никогда не знал. Он тот, кого я не люблю, но от безумного влечения к которому схожу с ума. Он тот, кто проклял меня, подарив возможность снова видеть этот мир. Он тот, кого мне впредь уж не «развидеть».