Хищник или жертва

На следующий день Кисаме приходит в Академию, хромая на одну ногу и почти не двигая правой рукой, но вид у него при этом такой, будто он провёл смертельный бой и остался победителем. Он излучает азарт, напоминающий запах озона после дождя. Вдыхая его, Забуза чувствует, как разлитое в воздухе ликование передаётся и ему, и вместо занятий он идёт на тренировочный полигон. Сначала отрабатывает удары руками и ногами, а потом берётся за меч. В последнее время он обращает на Кисаме слишком много внимания. В голове звучат случайно обронённые им фразы, и Забуза раз за разом задумывается об их смысле, ведь скоро ему самому предстоит убивать. Война почти сошла на нет. Сейчас все зализывают раны, но холодная война действительно будет длиться. Она заложена в природе людей, и избавиться от этой зависимости можно, лишь перерезав всё человечество без исключения. Он вспоминает ту залитую кровью ночь и представляет, что это его меч врезается в плоть, и на его руки течёт тёплая влага. Но это не идёт ни в какое сравнение с тем, что он испытал тогда. Звуки, запахи, ощущения. Словно с головой окунулся в мутные воды новой жизни. — Раньше в твоём возрасте уже вырезали целые деревни. Забуза оборачивается, глядя, как Кисаме устраивается на камне, чтобы не бередить раны. — Раньше время было другое. — Радуйся, что вообще жив. После войны общественность выступала за то, чтобы вырезать всех носителей кеккей генкая. Для них это было всё равно что утилизировать оружие массового поражения, стерев все воспоминания о войне. — Мы же были детьми. — И кого это ебёт? — поинтересовался Кисаме. — Как видишь, наш доблестный Мизукаге зассал и отказался от этого предложения. Мы слишком нужны деревне, мы лучшие претенденты на звание мечников благодаря нашим звериным инстинктам и боеспособности. — Значит, мы живы только пока нужны? — Ты в этом когда-то сомневался? — Нет, просто не думал об этом. Мне противна сама мысль, что ты всего лишь инструмент. — Инструментом называют того, кто является специалистом в своём деле. Мне наплевать, кем меня считают, потому что у меня есть свои соображения по этому поводу. — А мне нет. Я не шахматная фигура, которой можно управлять. — Шиноби тонкой душевной организации, — фыркает Кисаме. Забуза вдыхает воздух и собирает волю в кулак. В ноздри ударяет фармацевтический запах от повязок Кисаме, пропитанных кровью и лечебным бальзамом. Против воли он вдыхает второй раз, чувствуя, как его тело готовится к броску. Словно запустился скрытый механизм. Странно. Забуза даже не чувствует раздражения от тона Кисаме, да и тело реагирует немного иначе, чем при опасности. Просто хочется вонзить в его плоть кунай и посмотреть, как он истекает кровью, чтобы запах слабости, пропитавший раненое тело, стал сильнее, а в глазах появился страх. Акула никогда не предупреждает о своих намерениях. Она молча идёт в атаку, но Забуза не может этого сделать. Казалось бы, незначительное откровение, что произошло между ними той ночью, выбило его из привычной колеи. Ненависть исчезла, и вместо того чтобы напасть, Забуза щерится. Вздёргивает верхнюю губу, обнажая лишь передние зубы, словно какая-то шавка, выражая этим всё, что думает. Кисаме, напротив, широко улыбается, а потом вытаскивает нож и рассекает кожу на плече, поближе к шее, чтобы запах его жизни был сильнее. Запахи обволакивают и душат так, что Забуза чувствует вкус крови и плоти на языке — это вызывает восторг. Он впервые испытывает эти странные ощущения, которые можно выразить лишь двумя словами. — Какого хрена? — спрашивает он — больше себя, чем Кисаме, но тот не упускает возможности ответить: — Нравится? От природы не уйдёшь. Ещё пара лет — и желание сожрать противника станет неотъемлемой частью жизни. Всё потому, что я ранен, а в сознании хищника живёт инстинкт, что слабого надо добивать. Я бы на твоём месте в больницы после совершеннолетия вообще не заходил без необходимости. — Но мы же люди. Не звери. — Ну, как тебе сказать. Рассказывали, что на поле боя, в горячке, сильнейшие носители кеккей генкая иногда разрывали своих противников зубами, а потом глотали куски плоти, запивая кровью. Может, и врут, да только всё имеет свою цену. Не удивлюсь, что наша именно такая. — Расплата, выбор, предназначение... Ты говоришь так, будто прожил сотню лет и видел всё. Не слишком ли самоуверенно для истекающего кровью подростка на два года старше меня? Кисаме щурится, будто от яркого солнца, и вздыхает: — Хочешь верь, хочешь нет, но два года жизни шиноби — это два десятка лет для гражданского. Жутко утомляет. А что насчёт истекающего кровью, так бери меч и подходи, и я покажу тебе, насколько я слаб на самом деле. Все иллюзии развеются как дым, — говорит он и, вытащив синоби-гатану, делает пару взмахов. По чужим движениям можно многое сказать. Для шиноби движения противников говорят даже больше, чем предупреждающие ритуалы в животном царстве. А Забуза не только видит. Чувствует, можно сказать, шкурой. Словно его окунают в очень холодную воду, и она обтекает тело, студит кровь и обездвиживает. — Мне не нужен твой выпендрёж. Потом ещё скажешь, что я победил, потому что ты был ранен. Будем сражаться, когда у тебя не будет тупых отговорок. Кисаме фыркает и убирает меч в ножны. Обычно такими мечами шиноби начинают пользоваться намного позже, но в Деревне Скрытого Тумана претенденты на владение мечами начинают таскать их едва ли не с пелёнок вместе с утяжелителями, готовя себя к весу и силе великих мечей. — Кто тебя сделал-то? — Тот, от кого получить по шее даже почётно, и тем более остаться в живых после этого. — Зачем тебе это? — Что? — Нарываться. Не в первый и не в последний раз же. Не только ведь для того, чтобы боялись. — Достойный противник учит драться, сильнейший — не отступать, а смертельно опасный — выживать. Лучше я один раз подерусь с тем, кто может мне навалять, чем прослушаю десяток рассказов о том, как правильно держать меч. Забуза понимающе кивает. Он сам такой же. Но, в отличие от Кисаме, он не лезет на рожон, хотя в последнее время всё чаще уходит из шумных аудиторий и от сокурсников, которые кажутся ему слишком бесполезными, чтобы потренироваться в одиночестве. Всё потому, что среди них нет достойного противника, который предложил бы ему спарринг. Кисаме поднимается, ворча что-то о перевязке и симпатичной медсестре в медпункте. — Свидимся ещё, — говорит он напоследок и уходит. Иногда Кисаме сосредоточен настолько, что с его лица соскальзывает привычная маска насмешливости. Забуза узнает об этом случайно, когда наблюдает за его тренировками с мечом. Стараясь не дышать, чтобы ничем не выдать своего присутствия, Забуза пробирается за руинами старого корпуса больницы, разрушенного во время войны, бесшумно ступая по каменному крошеву. Ему стоило огромных усилий выяснить, где тренируется Кисаме. В голове сухими строчками цифр проносятся его параметры. Забуза в очередной раз убеждается, что Кисаме на десять процентов тяжелее его самого. Но это не помеха. Наконец он занимает выгодную позицию и может посмотреть. После ранения Кисаме прошёл почти месяц, но он почти не потерял форму из-за вынужденных ограничений, а даже если и потерял, то быстро навёрстывал упущенное. Глядя, как он управляется с мечом, оставалось только завистливо задерживать дыхание. Забуза мечтал стать мечником и очень гордился своими умениями, но теперь он уже ни в чём не уверен. Рядом с Кисаме его способности меркнут, теряя блеск и покрываясь налётом плесени. Успокаивает лишь то, что Кисаме не стремился к обладанию одним из великих мечей. Неизвестно, к чему он вообще стремился. Спрашивать бесполезно — ответом будет лишь молчание да усмешка. — Ты напоминаешь мне фанатичную девочку из младшего класса, — Забуза выныривает из мыслей и выхватывает кунай. Кисаме выбивает его ещё в полёте — одним ударом. Тело перетекает в оборонительную стойку. Пальцы после удара неприятно ссадят и болят в суставах. — А теперь ощетинившегося ерша. Продолжим театр миниатюр или пойдём жрать? — интересуется Кисаме, устроившись на металлической балке над головой Забузы. Забуза опускает руки, мрачно глядя исподлобья. Как бы серьёзен он ни был, Кисаме всё переведёт в какое-то унизительное и похабное русло. — Я хочу, чтобы ты тренировался со мной. — Хочешь, значит… А что мне за это будет? — Ты мне задолжал. — Я задолжал тебе бой, а не тренировку. Почувствуй разницу. Так зачем мне с тобой тренироваться? Убивать время? — Да хоть так. Или ты боишься проиграть мне? — Я на слабо не ведусь. Предложи мне что-нибудь, и я подумаю. — Что ты хочешь? — А что ты мне можешь дать? Торговля — привычная сторона подростковых отношений. Никто и никогда не отдавал ничего даром, но расценки иногда выходили за рамки привычных детских шалостей. Подростки, которым не раз приходилось воровать. Дети, которые зарабатывали на жизнь нечестным трудом. Сироты, которые пытались выжить. Забуза не понаслышке знал, что лекарства бывают разные. Видел «поваров»** на общих кухнях в общежитии, где они наскоро готовили свой товар. Слышал стоны девчонок и парней, которые отдавались за деньги, за тонкими стенами. Он не был наивен и прекрасно знал, что по большому счёту ничего не может дать Кисаме — просто потому, что у него действительно ничего нет. — Потрясающе, правда. В нашей деревне принято бесплатно раздавать оружие, — Кисаме кивает на эфес меча Забузы, — но о том, чтобы раздавать хлеб, никто не думает, а ведь это тоже вложение в обороноспособность деревни. Вооружённый, но голодный, ты вряд ли сделаешь больше, чем вооружённый и сытый... У меня предложение, — неожиданно говорит он, спрыгивает на землю и подходит к Забузе. — У тебя шесть месяцев, чтобы доказать мне, что ты повзрослел. Эти шесть месяцев я буду твоим партнёром, а если не станешь сильнее, то я тебя убью. Сам знаешь, что в нашем мире действует закон сильного. Сейчас тебе меня не победить, сколько бы ты ни хорохорился и ни утверждал обратное. Ну как, согласен? — Да. — Может быть, задумаешься. Я не сделаю скидок или поблажек. Может, будешь последователен, как и все твои сокурсники. — Нет. Пусть подыхают, если хотят. Я видел, как это бывает. Я не хочу, чтобы какой-то малолетний отморозок прибил меня так же, как ты тех парней. — Тебе биться с таким малолетним отморозком, — ржет Кисаме. — Тренироваться. — В перспективе. — Поживём — увидим. — Выживем — учтём, — парирует Кисаме. — Начнём завтра. Будем надеяться, ты сможешь развеять мою скуку. — Буду верить, что дерёшься ты не хуже, чем болтаешь, — раздражённо замечает Забуза. Кисаме похабно ухмыляется и уходит, забрав меч, оставляя Забузу гадать, от какого пошлого комментария он воздержался. Тучи сгущаются. Дождь ещё не начался, но влажность такая, что кажется, будто весь город затянут сероватой дымкой. Кисаме жадно вдыхает воздух, идя по улице. Водяная взвесь пропитана сотнями и тысячами запахов: можно сказать, когда пробежала кошка, пронесли еду из ближайшего ресторанчика или вскрыли кому-нибудь глотку. Он проходит торговый квартал, минует пагоду и идёт дальше к окраине, где находится Хранилище. На этот раз Мангетсу тренируется на каменной площадке возле храма. На его левом плече тугая повязка, пропитавшаяся кровью. Кисаме слышал об этом. Миссия, отравленное лезвие. Два дня в горячке в лесу. Об этом радостно рассказывали в забегаловке те два идиота, что должны были прикрывать его на этом задании. — Думали, сдохнет, — смеялся один, заливая в себя очередную порцию саке.— Но нет. Живучий оказался, как и все выродки. Кисаме сидел у барной стойки. Из-за накидки с капюшоном, которую он надевал почти всегда в таких вылазках, его лицо невозможно было разглядеть. Только бармен опасливо косился в его сторону, ожидая худшего. Кисаме подумывал небрежно скинуть эту тряпку и посмотреть в глаза тому ублюдку. В последний раз, напоследок насладившись чужим страхом и болью. Но вместо этого он лишь бросил пару момент на стойку и покинул заведение под облегчённый вздох бармена. Уже на улице он развязал шнурок, и тяжёлая ткань соскользнула в грязь — а он пошёл через деревню прямо к Хранилищу. Ему нужна схватка. Ему нужен противник. Ему нужно увидеть Хозуке, чтобы убедиться, что он всё так же силен. Попробовать его на прочность. Мангетсу чувствует его приближение. Опускает оружие и поворачивается. — Ты снова здесь… — Я не отступлю. — Думаешь, это развлечение? — Я знаю, что мне это нужно. Мангетсу пожимает плечами. — Я не собираюсь тебя отговаривать, но должен предупредить: сегодня я зол, — он поводит раненым плечом, словно проверяя его. — Исход нашей битвы непредсказуем. — Меня это устраивает, — усмехается Кисаме и поднимает меч. Мангетсу встаёт в оборонительную позу. То, что сегодня в его руках, трудно назвать мечом. Топор и молот, соединённые широким плетёным ремнём. Кисаме чувствует тревогу: меч Кабутовари, слепая пробивная мощь. По рассказам, в опытных руках он прорубает лучшие доспехи с первого удара. — Твои эмоции… Их невозможно увидеть — лишь почувствовать. Они как приливная волна, омывают и несут много интересного. Кисаме прыгает вперёд, совершает молниеносный выпад и уже в воздухе меняет направление движения, уходя из-под встречного удара. Топор и молот — непривычное оружие. Для них не годятся техники, заточенные под другие виды оружия. А все существующие рассчитаны на их излишнюю тяжесть и необходимую для удара инерцию. Но Мангетсу орудует ими так, будто это игрушки из пробкового дерева. Кисаме с трудом уворачивается, ловит скользящий удар молота по рёбрам, морщится и продолжает попытки атаковать, но всё чаще уходит в оборону. Он понимает, что скрещивать оружие сейчас — самая нелепая идея. Кабутовари пройдёт через лезвие, как нож через масло, и оттяпает ему какую-нибудь жизненно важную часть тела. Но то, что происходит дальше, ему и в голову прийти не могло. Мангетсу ловит его кожаной петлёй ремня, соединяющего две составляющие «меча», за горло. «В бою все средства хороши» — мелькает в голове, когда рывок валит Кисаме на землю, а его разум на секунду мутнеет от нехватки кислорода. Петля чуть ослабляется во время падения, Кисаме успевает сделать судорожный вдох, но она тут же сжимается снова, хоть и не так туго. — Неприятно, да? — безучастно спрашивает Мангетсу, натягивая ремень и занося Кабутовари над его головой. — Я предупреждал, что сегодня не самый лучший день для тебя. Лезвие обрушивается вниз. Кисаме выставляет меч, понимая, что это глупая, но единственно возможная попытка защититься. Топор ударяется о металл, меч гудит от обрушившейся мощи, но выдерживает, однако следом опускается молот. Лезвие синоби-гатаны раскалывается. Сыпется металлическим крошевом на грудь и вонзается в тело — вместе с лезвием топора, вбиваемого молотом. Кисаме слышит отчётливый хруст костей. Мангетсу обнажает зубы и не останавливается на достигнутом, занося оружие для второго удара. Кисаме силой воли выворачивается из ремня, игнорируя боль и льющуюся кровь. Если второй удар придётся туда же, ему точно не выжить. Но полностью уйти из-под удара он всё равно не успевает: Кабутовари опускается ему на голень. Мягкие ткани икроножных мышц частично глушат силу удара, мешая разрубить кость. Но силы всё равно достаточно, чтобы кость переломилась и вышла наружу, разрывая плоть и кожу, торча уродливыми неровными краями из развороченной раны. Кисаме представляет всё это, уже когда падает, потому что в момент удара он чувствует лишь резкую боль, пронзающую ногу от ступни до бедра. Повреждённая грудная клетка неожиданно даёт сбой, и он начинает задыхаться. Мутнеющее сознание улавливает перемены в положении, будто его поднимают и куда-то несут, но это последнее, что он понимает.