Хищник или жертва

В комнате стоит горьковатый запах мази и кислый запах гноя, а ещё солоноватый запах крови. Опять кровь…Забуза открыл окно, но вещи так плотно пропитались, что даже пахнущий дождём воздух деревни не мог с этим справиться. — Тебе бы уже пора привыкнуть, — замечает Кисаме. — На миссиях пахнет ещё хуже, особенно когда не моешься по несколько суток и натягиваешь заскорузлые от грязи и пота шмотки. Забуза коротко огрызается, но выходит как-то вяло и неуверенно. Миссии — это то, что его ждёт в ближайшем будущем, но ожидание не приносит восторга. Глядя на воспалённые раны Кисаме с торчащими дренажными трубками и ещё не затянувшиеся швы, он испытывает отвращение. Чужая слабость давит на сознание. Желание нанести ещё один удар, посмотрев на чужую боль, становится нестерпимым. — Не стоит проверять меня на вшивость, — предупреждает Кисаме. — Иначе будешь лежать на соседней койке. Забуза понимает, что уже подбирается на расстояние удара и делает шаг назад. — Верное решение, — усмехается Кисаме. По его движениям становится понятно, что где-то на расстоянии руки припрятано оружие. — Скоро закончишь уже своё обучение? Забуза кивает. — Совсем взрослый мальчик стал, — иронично замечает Кисаме. — А нам с тобой так и не довелось сразиться. — Ты и с кишками наружу будешь думать о сражении, — саркастически замечает Забуза. — Я всегда думаю о сражении, таков мой путь шиноби Иначе лежал бы себе тихо в гробу и не рыпался. Хотя я не против приукрасить этот путь выпивкой, жратвой и сексом, но об этом мы с тобой поговорим, когда ты станешь постарше. Кисаме смеётся, глядя, как на лице Забузы отражается ненависть. Он всегда смеётся. Ему нравится выводить людей из себя. Злость побуждает их совершать глупые и необоснованные поступки. Забуза не такой, он умеет держать себя в руках, но пока ещё не научился скрывать истинные чувства. — Главные испытания ещё впереди, — говорит Кисаме. — Ты задолжал мне тренировку. И не одну. — Помню. Я от своих слов не отказываюсь. — Ты сам отнимаешь отмеренное мне время. — Что поделать. Быть может, это входило в мои планы. — Или нет, и ты, как обычно, хорошо болтаешь. Ладно, неважно. Не знаю, что я вообще здесь делаю. У меня нет сочувствия. Я больше хочу отрезать тебе голову. — Это честно. Но не советую пытаться. — Не сдохни тут. И выходи, чтобы мы могли устроить нормальный спарринг, — Забуза уходит, и почти сразу после него в палату заходит Мангетсу. Кисаме подбирается на кровати. Мангетсу замирает у входа, заслоняет створку двери и медленно подходит, не говоря ни слова. Скептически осматривает Кисаме, бесцеремонно поднимая одеяло, а потом садится на соседнюю койку. — Что ты тут делаешь? — спрашивает Кисаме, мысленно оценивая расстояние и прикидывая возможные удары. — Стало интересно, насколько сильно тебе попало. — А то ты не помнишь. — Я… разошёлся, — немного виновато произносит Мангетсу. — Не пытайся убедить меня в том, что испытываешь чувство вины. — Немного, — честно говорит Мангетсу, поднимая голову и глядя ему в глаза. Цвет глаз у него феноменальный. Кисаме замирает, вглядываясь в насыщенный оттенок. — Они действительно фиолетовые? — интересуется он, не сдержав любопытства. Мангетсу усмехается. — Ошибка природы. Я больший выродок, чем все носители кеккей генкая, — он снимает резинку, отчего белые волосы рассыпаются по плечам, и расстёгивает жилет. Кисаме понимает, что вся его внешность — это результат альбинизма. Оттенок кожи такой, будто для неё взяли чистые белила. Раньше он не задумывался о причинах такой внешности, она его не заботила. А теперь, глядя на линию ключицы, матово белую кожу и глаза, начал ловить себя на странных мыслях. — А разве глаза при этом не красные? — Да, из-за сосудов. Иногда больше проступает синий коллаген. А иногда эти оттенки соединяются. Всё это физиология и солнечный свет, который я ненавижу. — Последняя твоя миссия в Стране Песка… — Была отвратительной… Солнце, яд сколопендры, два убожества в качестве напарников. Я удивляюсь тому факту, что они ржали, как кони, наблюдая мою агонию, а не добили и не принесли обратно в мешке. Хотя в этом случае Фугуки вытащил бы из них внутренности заживо. — Фугуки? Первый из претендентов на владение великими мечами? — А ещё большой начальник среди наших военных, но тебе ещё рано забивать голову такими мелочами. Выздоравливай и приходи. Я буду ждать следующей схватки. Ты рассеиваешь мою скуку, — фраза звучит тихо, почти интимно, а застёгивающаяся молния скользит слишком медленно. Кисаме, глядя, как Мангетсу исчезает за дверью, думает, не подмешали ли ему наркотиков в капельницу. Мангетсу выходит из больницы и заворачивает в узкий переулок — Что тебе надо от этого мальчишки? — раздаётся глухой голос из тени. — Он занятный претендент. А что? Ты ревнуешь? — Мангетсу усмехается. Из тени выдвигается рослая крупногабаритная фигура. Мужчина подходит к Мангетсу почти вплотную и смотрит сверху вниз, с раздражением. Становятся заметны тёмные полосы на щеках, напоминающие росчерки боевой раскраски. Мангетсу, продолжая улыбаться, ловит длинную рыжую прядь, выбившуюся из хвоста, и, накручивая её на палец, произносит: — Ты так беспокоишься обо мне… — О том, что ты делаешь, потому что ты не имеешь права на ошибку. — Правда… — игриво произносит Мангетсу и внезапно быстрым движением наматывает прядь крепче и дёргает, заставляя мужчину нагнуться. В его голосе прорезаются стальные нотки, а тон снижается до угрожающего рычания: — Тогда позаботился бы о тех ублюдках, из-за которых я чуть было не испустил дух в этих грёбаных песках, где я оказался по твоему высокому распоряжению, выполняя твой прямой приказ, а не беспокоился бы о каком-то мальчике. — Я уже позаботился, — последовал спокойный ответ. Мангетсу выпускает его волосы и фыркает. — Ты изначально не должен был этого допускать, Фугуки. — Всякое бывает. — Ты заставляешь меня сомневаться в твоей силе и дальновидности. — Намекаешь на то, что я недостоин? — Самехада не потерпит слабака. — Не тебе это решать. — Я имею право голоса при выборе следующего владельца меча. Я его заслужил. А что сделал ты? Даже твои прямые обязанности подвергаются сомнениям. Фугуки рычит обнажая остроконечные зубы. Массивные, короткие, с чуть загнутыми остриями. — С огнём играешь, Мангетсу. — Я и так одной ногой на том свете, — фыркает тот. — Сейчас я последний оставшийся в живых владелец мечей. Единственный, кто может справиться с каждым из семёрки. Меня невыгодно убивать. Поговорим, когда тебя выберут. О, прости, если тебя выберут. Мангетсу улыбается, глядя, как бешенство проступает на лице Фугуки. Он знает, что сильно рискует, но всё имеет свой смысл, и в конечном счёте игра стоит свеч. — Давно хотел спросить… Кисаме идет, чуть хромая на правую ногу. Под одеждой не видно, но он всё ещё носит специальные повязки, чтобы беречь сращённую кость. Это единственное, что напоминает об их сражении. Ещё один месяц пролетел незаметно. Мангетсу думает, что слишком устал от возложенных на него обязательств, однако вид бодрого Кисаме, как и раньше, готового к сражению, провоцирует у него снисходительную улыбку. Разница всего в два года, а он уже чувствует себя стариком. — Что именно? — интересуется Мангетсу. — Почему все они, — Кисаме обводит рукой зал, указывая на мечи, — сейчас здесь? — Не лучшее время для мечников. — Это ты так решил? Мангетсу смотрит на Кисаме, а потом на мечи. — Их владельцы умерли совсем недавно. Мечники Киригакуре — сильнейшая военная мощь деревни, но без стратегии любая военная сила становится бесполезной. Мизукаге считает, что мечники — это непобедимые воины. — Разве это не так? — Отчасти, но когда людей охватывает гордыня, они становятся уязвимыми и забывают о том, что смертны. Теперь мечники мертвы, а мечи едва удалось спасти, и то один из них оказался почти при смерти. — При смерти? Говоришь так, будто они живые. — Они уже не просто оружие. В них слишком много вложено. Человеческие жизни, дарующие им цель, чужая кровь, пропитавшая их насквозь, и людская молва, подарившая им страшную славу — всё вместе сделало их большим, чем просто ценные артефакты. Я не хочу, чтобы они канули в небытие только потому, что попали не в те руки. — Разве тебе это решать? — За мной остаётся последнее слово. К тому же некоторые из них просто не будут подчиняться, если попадут не в те руки. — Самехада, — почти благоговейно произносит Кисаме. — Она самая, — Мангетсу поднимается и идёт к стойке, где дремлет исполинский меч. Когда он касается эфеса, по чешуе пробегает дрожь: Самехада просыпается. — Хочешь взять? Кисаме подходит, смотрит на встопорщенные пластинки чешуи и слушает недовольное ворчание в глубине, а потом протягивает руку. Самехада снисходительно позволяет себя взять и ворчит по-другому — с нотками материнской мудрости и осознанием собственной значимости. — Ей нравится, — усмехается Мангетсу. — Твоё восхищение ей льстит. — Я понимаю это. Как и то, что пока я не имею права ей приказывать, — Кисаме оглаживает чешую ладонью, всматриваясь в красоту линий. — Никто не имеет права ей приказывать. Только просить. Она как напарник или боевая подруга: верна, пока сама считает это верным, а потом уходит, выбирает кого-нибудь посимпатичнее и повкуснее. — Повкуснее? — излишнее внимание наскучивает Самехаде, и она вздрагивает, , а Кисаме отдёргивает порезанный палец. — Она ориентируется на чакру. Если ей нравится вкус, то она готова к сотрудничеству. — Отличное оружие, — говорит Кисаме и протягивает Самехаду назад. — Если бы я выбирал, то хотел бы владеть именно ей. — Это непросто, но, похоже, твоя чакра ей нравится, а это уже хорошо, — Мангетсу ставит на место довольно урчащую Самехаду и берётся за эфес другого меча. — Не слишком ли? Я всё-таки ранен. — Я верю в твою выносливость,— говорит Мангетсу и исчезает из поля зрения. — Значит, сегодня мы проверяем мою выносливость? — замечает Кисаме, скрещивая клинки. — И стойкость, — усмехается Мангетсу. Раздавшийся взрыв заволакивает помещение едким чёрным дымом. Неприятный химический вкус вместе с горечью вложенной чакры оседает на языке. Кисаме сплёвывает вязкую слюну и закрывает глаза. Зрение сейчас бесполезно, хотя и другие органы осязания тоже. Поэтому он действует интуитивно. Движение в воздухе с закрытыми глазами похоже на скольжение в тёмных океанских глубинах. Там любое движение порождает потоки, которые легко ощутить. Воздух другой, но принцип тот же. Кисаме чувствует, как воздух расступается от чужих стремительных движений, и уходит с линии атаки, исчезая в дыму, словно ныряет глубже. Они оба молчат, быстро перемещаясь в неспешно рассеивающемся дыму. Кисаме думает, что Мангетсу, скорее всего, тоже закрыл глаза. Они наверняка слишком чувствительны, как и кожа. Тонкая, чуть влажная от выступившей испарины, прошитая сотней нервных окончаний… Кисаме сомневается насчёт её гладкости, как, впрочем, и насчёт всего остального — и думает о том, что хорошо бы проверить. Он ловит массивное лезвие концом синоби-гатаны, и новый взрыв практически лишает его оружия. Он облизывает обожжённые пальцы и берётся за кунаи. Цель слишком стремительна для прицельного броска. Лезвия исчезают в дыму, вонзаются в стены десятками, а потом до слуха Кисаме долетает сдержанное шипение, и он чувствует, как в воздух выплёскивается запах крови. Попался! Дым надёжно скрывает не только противника. Упругие нити проволоки, протянутые от каждого брошенного ножа, тоже становятся невидимыми. У Мангетсу идеальное тело и все возможности для того, чтобы проскользнуть среди стальных нитей, но с таким мечом это очень сложно, пусть даже ты идеально им владеешь. Разрубить преграду он тоже не может. Кисаме сейчас как паук, ждущий сигнала с конца каждой нити в своей паутине. — Один-ноль, — не сдерживается Кисаме от торжества и тут же понимает свою ошибку, срываясь с места. Поздно. Мангетсу выскальзывает из дыма, и мир замирает. Кисаме проклинает себя за несдержанность и медлительность, глядя, как Мангетсу замахивается. Один рывок и одно плавное движение, постепенно наращивающее скорость для сокрушительного удара — совсем как акула в броске. Кисаме вытаскивает припасённый сложенный сюрикен. Мозг подсказывает, что это самое длинное оружие в его арсенале. Он должен добиться максимального расстояния в боюс взрывным лезвием, потому что избежать его не удастся. Кисаме успевает даже отвести лезвие, прежде чем его отбрасывает взрывом. Владелец Сибуки может сам выбирать, какое количество печатей должно взорваться. Кисаме понимает, что Мангетсу щадит его, даже несмотря на сильнейшую жгучую боль, сковывающую левую часть лица, шею и плечо. — Два-один, — хладнокровно заключает Мангетсу, складывая руки на мече. — С чего бы это? — огрызается Кисаме, пытаясь подняться. Звуки доходят до него словно через водную преграду. Всё-таки дистанция была слишком короткой для взрыва такой силы. — Пальцы. Сначала я задел тебя по пальцам. Это было видно по тому, как ты держал сюрикен. — Плевать. Ничего ещё не закончено. — Для тебя закончено, — Мангетсу прикладывает его тупым краем меча в живот. Дыхание перехватывает, а Кисаме зло смотрит на него исподлобья. — Я могу ещё раз уложить тебя в больницу с ожогами разной степени тяжести, но не вижу в этом необходимости, — он отходит и возвращает меч на постамент. — Я думаю, что ты уже сделал для себя выводы. Тебе нужно очень мало времени для контакта с противником, чтобы принять решение о ведении боя. Это хорошо, но навыков и опыта тебе пока не хватает. — Занятно, — Кисаме с трудом садится и, подавляя рвотный позыв, достаёт походную аптечку. — Ты анализируешь меня. — Взвешиваю и обмериваю… Дай сюда, — Мангетсу забирает у Кисаме шприц и делает инъекцию. Затем разрезает ткань над обожжённой кожей. Кисаме понимает, что ошибался. Кожа Мангетсу действительно тонкая, но колкая и шершавая, словно язык у кошки, чуть цепляющая при соприкосновении. Ничего похожего на то, что он себе представлял. Никакого сходства с девушками в медпункте. Все движения Мангетсу резкие и порывистые, направленные на то, чтобы максимально быстро обработать рану, а не обеспечить комфорт больного. Навыки, которые приобретаешь на миссиях, когда штопаешь товарищей, уклоняясь от атак. — И как часто? — спрашивает Кисаме. Мир перед глазами всё ещё немного расплывается, но хотя бы тошнота отступила. — Что именно? — интересуется Мангетсу, промывая обожжённые места раствором. — Как часто тебе приходилось кому-то помогать на миссии? Мангетсу давит нервный смешок. — Раз или два. Давно дело было. — И как? — Я думал о том, как бы не слизнуть чужую кровь, а ещё лучше — отрезать пару кусков про запас, а не тащить на своём горбу того, кто убил бы меня при первой возможности. Но я милосерден и сдержан. Я следую кодексу шиноби подавляя свои низменные порывы. — Зачем это всё? Нас всё равно никогда не признают. — Мне наплевать на это. Я не жажду признания. Я — шиноби рождённый убивать, и иду по этому пути. А куда ты идёшь, Кисаме? — интересуется Мангетсу, смазывая кожу Кисаме прохладной мазью. — Я… — Кисаме задумывается. — Как и все дети, стремишься завладеть мечом? Так скажи мне, что ты будешь делать, когда получишь его? — Слишком далеко загадывать. — Пора бы уже, Кисаме. Меч лишь спутник, но не цель. Зачем тебе спутник, если ты ещё не обрёл цель? Мангетсу накладывает тугую повязку и поднимается. — Никто не ответит на этот вопрос, кроме тебя.