Хищник или жертва

Тёмная узкая улица. Людей непростительно много для такого позднего времени Комендантский час налагает некоторые ограничения, но в этом районе города всем наплевать на правила. Любовь определённо спасёт мир. Продажная свободная любовь. Из-за неё никогда никого не убивают и не совершают подвигов, сжигая целые города. Она спасает, особенно когда собственные мысли грозят свести с ума. — И что мы здесь забыли? — интересуется Забуза, с неприязнью глядя по сторонам. — Нам нужны нормальные клинки, — говорит Кисаме, пробираясь через толпу. После трёх сражений с Мангетсу он уже потерял два меча. Конечно, мало какой клинок сравниться с силой семёрки, но и то, что они сыплются трухой от первого же повреждения, Кисаме не устраивало. А сегодня, после их с Забузой непродолжительного сражения, и третий можно было выкидывать — Здесь?! — А что тебя удивляет? — Здесь подсунут какое-нибудь дерьмо. — А глаза тебе на что? Здесь можно найти отличную вещь за небольшие деньги. Если знать, что искать. Тут тебе не наскоро сплавленные клинки, а работы мастеров — и без наценок проклятых барыг. Идём. Кисаме углубляется в лабиринты улиц, где сладковато пахнет курительными смесями и женскими духами. Забуза следует за ним, с интересом оглядываясь по сторонам. У открытых дверей негромко переговариваются девушки, улыбаются, смеются. Кисаме думает, что если у него останутся деньги, то он напьётся, а ещё снимет какую-нибудь девочку, обязательно блондинку, с вытравленными до белизны волосами, потому что только так он отделается от навязчивых видений. Он сворачивает в переулок и открывает дверь в небольшую лавку. Над головой звякает колокольчик. Маленькое помещение забито разными вещами, от огромных ваз и вееров до женских побрякушек за стеклом. В носу свербит от пыли и запаха ароматизированных палочек. — Хошикаги-сан, как поживаете? Давно вас у меня не было, — расплывается в улыбке пузатый торговец и торопливо выбирается из-за прилавка. — Или остались недовольны товаром? — Доволен. Времени не было. Мне нужен меч. Два, — поправляется он, косясь на Забузу. — Синоби-гатана, желательно с изгибом. — Есть? — Обижаете, Хошикаги-сан, — торговец исчезает в подсобном помещении и долго возится со свёртками, гремя чем-то и шурша бумагой. — Похоже, предыдущий меч, что ты у него брал, не отжил положенный срок, — язвительно замечает Забуза — он чувствует себя неуютно в этом месте. — В прошлый раз это был не меч, — ухмыляется Кисаме, но говорить, что именно он брал, не собирается. Забуза хмурится, но ничего не отвечает. В этот момент появляется торговец, таща два свёртка. — Вот, пожалуйста. Лучшие, что у меня есть. Хорошая партия. В Стране Огня есть мастер, говорят, закаливал сталь по особой технологии, на магическом огне… не помню, как именно он называется. Забуза едва сдерживается, чтобы не засмеяться от фразы «магический огонь». Кисаме смотрит на него с неодобрением. Гражданские и не должны знать тонкостей формулировок, им это ни к чему. Он разворачивает ветошь и смотрит на предложенные ему клинки. Даже на первый взгляд видны отличия от того, что подсовывают им в Академии. Линии изящные, плавные, никаких небрежных шероховатостей, идеальная оплётка гарды. Кисаме пробует ногтем лезвие и усмехается — отличная заточка. — Сколько? Торговец называет цену, и Кисаме слышит, как Забуза за спиной тихо произносит какое-то ругательство. — Беру, — коротко говорит он и отсчитывает всю сумму за два меча. Когда они выходят, Забуза ещё долго молчит, но потом всё таки не выдерживает: — Зачем? — Хочу нормального боя, а не сражения на деревянных палочках. Пойдёшь на миссию — отдашь… или отработаешь, — похабно замечает он. — Я совсем не принципиален. Забуза смотрит на него ошарашенно, но потом понимает, что это всего лишь шутка. — Суууука, — шипит он, а потом добавляет: — Но всё равно спасибо. — Забей. Если умрёшь, то я заберу её себе и перепродам, а если нет, то вложение не пропало зря, — неожиданно он останавливается. Забуза почти врезается ему в спину. Кисаме смотрит в двери очередного публичного дома. Это иллюзия. Не бывает таких идеальных вариантов. Девушка как на заказ: стройная, изящная и белобрысая, с маленькой грудью и упругой задницей. Он примерно прикидывает, сколько такая может запросить, и вспоминает количество монет, оставшихся в кошельке. Девушка словно чувствует его взгляд, подбирается, принимает более выгодную позу и, поправив волосы, посылает ему воздушный поцелуй. — Домой дорогу найдёшь? — интересуется Кисаме у Забузы. — Меня не надо водить за ручку, — фыркает Забуза и растворяется в толпе. А Кисаме разворачивается и идёт к девушке. Его всегда раздражала излишняя драпировка. Покрывала, ковры, шторы. Тяжёлая дорогая ткань — и при этом абсолютно бесполезная. Девочка явно неплохо зарабатывает, если позволяет себе такие излишки в комнате, где принимает клиентов. Он раздражённо спихивает излишнее на пол под недовольным взглядом девки. Наплевать, постирает. Затем Кисаме притягивает её за руку, стягивает с неё одежду и рассматривает то, что ему досталось. Она действительно юная, а не пытается такой казаться, его возраста, может, чуть старше. Он проводит ладонями по её груди, скользит по животу к лобку и чуть погружает палец в горячую глубину. Наклоняется, прикусывая кожу на шее чуть сильнее, чем надо. Девушка вздрагивает, но терпит. По бледной коже скользит капля крови. Солоноватый запах забивается в ноздри, подстёгивает, Кисаме двигает пальцами чуть грубее, вынимает, слизывает мутные капли смазки. Девчонка ни слова говоря опускается на колени и стягивает с него брюки вместе с бельём, проводит языком по всей длине члена, опаляя горячим дыханием. Процесс напоминает Кисаме механическую отработку ударов. Один за другим, по привычной схеме, без изысков. Хотя тело реагирует без промедления. Под чуткими губами и ловкими пальцами встаёт сразу, но удовольствие от этого сомнительное: словно дрочишь на сухую по-быстрому, только ради разрядки. Кисаме отстраняет девушку, она облизывает губы и смотрит с вызовом. Не отводя глаз ложится на кровать, раздвигая ноги. Кровь из укуса на шее уже застыла алыми подтёками на бледной коже, запах почти выветрился. Кисаме резко входит в податливое тело и одновременно кусает девку за плечо. Она вскрикивает от ощущений, а он напоминает себе о сдержанности. Сейчас ему больше хочется сожрать её, чем трахнуть, и в последнее время это случается все чаще. «А куда ты идёшь, Кисаме?» — звучит в голове вкрадчивый голос. Хочется рявкнуть, что никуда, что весь этот мир свихнулся и все они катятся в пропасть, но Кисаме молчит, лишь слизывает с губ кровь, сжимает зубы да резче двигается. «Я — шиноби, рождённый убивать». Чужие слова эхом звучат в сознании. «Все мы рождены убивать»,— хочет возразить Забуза. — «Убей или будешь убит». Мангетсу в подсознании лишь плотоядно усмехается. Когда Кисаме покидает порочный квартал, он не чувствует удовлетворения, словно зверь, проснувшийся в его душе, выжрал всё дочиста. Мангетсу кусает губы и натягивает неразличимую для глаз нить. Кисаме поднимает руки и машет ими из стороны в сторону, словно он пьян и танцует только ему понятный танец. Мангетсу фыркает, пытаясь сдержать смех, потом насвистывает какую-то мелодию, идеально нескладывающуюся на движения. На лице Кисаме явственно проступает бешенство. Тогда Мангетсу начинает смеяться в голос, повисая на нити всем телом. Кисаме тянет вверх, отрывая от земли. Он хрипит от злости, дёргаясь в нелепой позе с задранными над головой руками. — Не дёргайся, будет хуже. — Насрать! Я тебе не кукла для забав! — О, — удивлённо тянет Мангетсу, — а где же наша привычная сдержанность? — В жопе! Поставь меня на землю, ублюдок, и дерись, как полагается. — Мы — шиноби Кровавого Тумана. О какой честности ты говоришь? Наше основное оружие — скрытность. По-моему, этот меч идеально для подходит для такой цели. — Блядь! — только и может сказать Кисаме, но дёргаться перестаёт. По рукам стекает кровь от врезавшейся в плоть лески, заливая плечи и грудь. Кое-где натянутые струны прошивают руки насквозь, превращая его в рыбу, нанизанную для сушки. — И такие же мёртвые глаза, — задумчиво произносит Мангетсу, глядя на висящего Кисаме. — Хотя нет, — он вытаскивает кунай и одним движением перерезает леску. — Это совсем не так. Кисаме приземляется на ноги и подбирает оброненный ранее меч, игнорируя раны. — Завязывай с этим. Ты уже проиграл. А иначе я прошью каждую твою мышцу, и ты будешь моей марионеткой, пока из тебя не вытечет вся кровь, а в дополнение ещё и рот зашью, чтобы не болтал лишнего. Кисаме молчит, оценивая ситуацию, а потом убирает меч в ножны. — Ублюдок, — выплёвывает он. — Не хуже других, — пожимает плечами Мангетсу, протирая меч и неожиданно участливо интересуется: — Ходить-то можешь? Кисаме скалится, но всё-таки делает пару пробных шагов. До того как прошить его руки, Мангетсу точно так же хладнокровно подвешивал Кисаме за ноги. Было хуже. Кровь приливала к голове, застилая глаза, и грозила вытечь через нос. Однако всё обошлось. — Жить буду, — угрюмо произносит Кисаме и садится на прохладные плиты. Мангетсу опускается рядом и протягивает ему флягу с водой. Кисаме берёт её и пьёт жадными глотками. Вода течёт по подбородку, стекает на грудь, пропитывает безрукавку. Кисаме чувствует облегчение. — У тебя обезвоживание. — Что? — Когда ты в последний раз ходил к морю или хотя бы к реке? Стопроцентно ограничиваешься душем. — Времени не было. Миссии. — Ты не человек, Кисаме. Тебе нужна вода. — Насрать. Мне многое нужно. — Например? — с интересом спрашивает Мангетсу. Кисаме игнорирует вопрос и продолжает пить. — Ты ведь не пробил мне ни одного крупного сосуда и не повредил ни одного нервного окончания? — Именно так. — Почему ты меня жалеешь, Мангетсу? Чем я лучше других? — Не лучше и не хуже. Просто другой. Ты не похож на них, но похож на меня. Мне это нравится. — А как же каннибализм? — Я уже говорил, что я выродок в большей степени, чем ты. Считай это моим личным фетишем. — Симпатичные мальчики с акульими клыками, — не сдерживается от язвительного комментария Кисаме. — Именно так, — ничуть не смущается Мангетсу. — С другими трахаться неинтересно. Кисаме давится водой от неожиданности и долго кашляет. Мангетсу смеется и хлопает его по спине. — Да ладно. Я думал, ты уже достаточно взрослый мальчик. — Да пошёл ты, — сквозь слёзы давит Кисаме, пытаясь отдышаться. Мангетсу пожимает плечами и встаёт. Поднимает оброненную флягу, стряхивает с неё налипший песок. — Я такой, какой есть. Зачем скрывать очевидное? Некоторых такая откровенность шокирует… — Ничего не хочу знать… — Ты и так знаешь, — Мангетсу наклоняется, ловит его за подбородок и пристально смотрит в глаза. Кисаме поневоле глубоко дышит и на самом деле чувствует. Запахи смерти, недавнего секса, немного алкоголя, выпитого не позже, чем позавчера, и ещё та самая первобытная пряная нотка, которую так сложно забыть. — Твоя звериная сущность пробуждается, — произносит Мангетсу, проводя руками по его щеке, очерчивая линии жабр. — Акулы не сбиваются в стаи. Акулы жрут слабых. Но они собираются вместе для кровавого пиршества и совокупления. Не стоит игнорировать свою природу. Мангетсу усмехается и, развернувшись, уходит. — Приходи как будешь готов. Фраза звучит так двусмысленно, что Кисаме поневоле сглатывает набежавшую слюну. Глядя вслед Мангетсу, он думает: сколько, таких, как они? А скольких ещё перебили? Они делают вид, что живут, а на самом деле выживают, чтобы сдохнуть на пару месяцев позже. Сами он умирают, или их убивают? Всё это фальшивое выживание. Но стоит ли гадать, когда ничего нельзя изменить? Кисаме предпочитает считать себя хищником, чем думать, что является жертвой. Он носитель кеккей генкая, вымирающий вид, который искусственно создан для того, чтобы убивать. Идеальное оружие войны. Выплавленный и отточенный. Такой же клинок, как и Семь великих мечей, и он будет соответствовать этой роли.