Хищник или жертва

Штормовое море теряет краски, приобретая матовый стальной цвет. Кисаме сравнивает его с клинком, занесённым для последнего удара. Море тоже любит кровь и разрушение. Шторм — самое лучшее время, чтобы искупаться. Мангетсу был прав, когда говорил, что носителям такого кеккей генкая, как у них, нужна вода. Огромные водные пространства, чтобы почувствовать себя в своей стихии. Возвращаясь в неё, начинаешь чувствовать себя полноценным, а зверь затихает на время, убаюканный волнами. Кисаме взял с собой Забузу, просто для компании. Он единственный, кто может разделить его восторг. Сегодня нет желания ни тренироваться, ни драться, даже просто препираться лень. Восторг охватывает при виде моря и они наперегонки бегут к нему, на ходу стягивая одежду, забыв обо всём. Ныряя, ощущаешь, как вода прогибается, нехотя пропуская в глубину. В ней копится сила. Она почти гудит от напряжения, готовая выплеснуть свою ярость на людей. Вода неохотно принимает в себя посторонних, но чуть позже пробует их на вкус и даёт разрешение. Кисаме и Забуза почти как свои, чуть уродливы, немного нескладны — это неудивительно, ведь в них слишком много людского. Стихия проверяет их на прочность, швыряет, бьёт, глотает и, выплюнув, нехотя отступает: слишком неподатливы. И перестаёт их замечать, вернувшись к более слабым и забавным вещам. Кисаме с Забузой ныряют глубже. Чувствуя, как сжимаются под нарастающим давлением бездны и вибрируют от творящегося на поверхности безумия рёбра. Но здесь почти спокойно. Привыкнув, они почти синхронно усмехаются, ловя взглядом друг друга, и устремляются вниз в поисках притаившихся рыбин, чтобы хватать их голыми руками и шутливо драться за каждую. Кисаме впервые замечает, что оттенок кожи Забузы неоднороден. Действительно это так, или виной просто преломление света через воду, Кисаме не знает, просто разглядывает странное чередование оттенков, напоминающее шкуру тигровой акулы. Тёмное со светлым, так же, как в каждом их них чередуется человеческое и звериное, детское и взрослое, боевое и гражданское. Всё так смешано, что не понять, где кончается одно и начинается другое. Хватая скользкие и упругие бока крупной рыбины, Кисаме не ожидает, что его ждёт предательский удар в бок. Вода сглаживает и смягчает движения, но удар чувствителен, хотя Кисаме выпускает добычу больше от неожиданности. Он отпихивает Забузу ногой и цепляет стремящуюся удрать рыбину за жабры. Но Забуза не сдаётся. Кисаме знает, что сильнее. Забуза уступает ему, он лишён жабр и не так проворен, но упрямство компенсирует этот недостаток. Почти на исходе воздуха, когда лёгкие горят огнём, а разум застилает паника от невозможности вздохнуть, Забуза всё-таки выбивает из его рук рыбу и всплывет. Шторм почти прекратился, и в мир постепенно возвращаются краски. Забуза выходит из воды первый, тяжело идёт по песку, таща за жабры свою законную добычу. Пройдя по берегу несколько метров, роняет её и падает следом, утыкаясь лбом в песок. Кисаме выбирается на берег намного левее и подходит позже, бредя по самой кромке воды и глядя на спускающееся к горизонту солнце. Теперь море похоже на довольного урчащего кота, который выловил из хозяйского аквариума всех золотых рыбок. Урон приморским районам и торговым судам наверняка нанесён немалый. Кисаме усмехается. Настроение стихии легко понять. Кисаме подходит к Забузе и бесцеремонно толкает его ногой. — Поднимай задницу. Ещё не время расслабляться. Забуза нехотя ворочается, но после второго тычка под рёбра садится и достаёт кунай. Они не разводят огня. Кисаме выдалбливает из дерева небольшую чашу, которую они наполняют солёной водой, а Забуза режет рыбу на небольшие куски, после чего они едят её, поочерёдно макая в импровизированный соус. — Креветки вкуснее, — задумчиво произносит Забуза. — Не нравится — не жри. Мне больше достанется, — усмехается Кисаме и тянет подложку из пальмового листа на себя. — Эй! Руки убери, — рявкает Забуза. — Это не твоя добыча. — Ещё давай подерёмся за неё, — усмехается Кисаме. — Лень, — честно отвечает Забуза. Кисаме тоже лень, но потасовку они всё-таки затевают, и в итоге остаются без рыбы, потому что обильно припорашивают её песком, и он мерзко скрипит на зубах и не желает отмываться. — Дерьмо, — констатирует Кисаме, отплёвываясь от очередной порции песка. — Сам виноват, — говорит Забуза и отправляет остатки рыбы в море. — Спорим, что сожрут свои же. — Съешь или будешь съеденным — таков закон жизни. — Тебе нравится это, Кисаме? — Что именно? — Убивать. — Я уже, кажется, говорил тебе… — Да, я помню. Но всё это — кеккей генкай, ненависть, вторичные генетические признаки… Разве нельзя попробовать жить иначе? — Неужто ты жалеешь о выбранном пути? — Нет, но… Я не такой, как ты, Кисаме. — Шиноби тонкой душевной организации. Ты слишком философски ко всему подходишь. Мир жёстче, чем кажется, и мы всего лишь учимся выживать. То, что тебя мутит от собственной внешности в зеркале, никого не интересует. Это твоя проблема. Люди ждут от тебя только того, чтобы ты хорошо убивал, а если ты не будешь этого делать, то они сочтут тебя слабаком и убьют. Таков наш мир, и это реальность, а не то, что ты себе нафантазировал. Забуза поднимается с песка и, отряхнувшись, молча идёт в сторону леса. — Я надеялся, что ты поймёшь меня. — Я просто хочу, чтобы ты не питал иллюзий, — произносит Кисаме уже в пустоту. Забуза идёт через лес в сторону деревни. Туман в тёмном подлеске сгущается. Забуза прислушивается к ночному лесу. Не слышно уханья совы и привычных шорохов. Кто-то шёл уже этой дорогой раньше, до него. Он замирает лишь на секунду — воздух вздрагивает от чужого движения. В дерево чуть левее его головы вонзается кунай, на конце которого вздрагивает кусок бумаги, испещрённый символами. Тело реагирует раньше, чем Забуза успевает что-то осознать. Гремит взрыв, но он уже успел отпрыгнуть на достаточное расстояние. «Что за хрень?» — думает Забуза и оглядывается по сторонам в поисках врага, одновременно вытягивая из ножен меч. — Что и требовалось ожидать от урода, — голос подозрительно знаком. В памяти Забузы яркими лоскутами возникают лица учеников с его курса. Ах да, есть один. Аки. Такие всегда есть. Те, кто думает, что они лучше других. Забуза мысленно считает до десяти. Ждёт. Медленно. Он успевает вспомнить, сколько человек обычно ошивается вместе с Аки, и прикидывает их примерное месторасположение прежде, чем они наносят второй удар. На этот раз сюрикен. Атака такая неорганизованная, что Забузе даже смешно. И это становится его ошибкой. Ноги и руки опутывает проволока, затем следует рывок, который валит его с ног. Он бьётся затылком о землю, видит искрящиеся звёзды, но упрямо пытается освободиться. Проволока врезается глубже и соскальзывает, срезая плоть. Забуза чувствует себя стреноженной лошадью Аки в несколько прыжков спускается с дерева. — Не так уж ты и страшен, малыш Забуза? — усмехается он и бьёт ногой в спину, метя в почки. Забуза прочно связан. Дружки Аки старательно натягивают проволоку, не позволяя ему подняться. Забуза успокаивает себя мыслью, что, будь это профессиональные шиноби, его бы уже нашинковали, как колбасу, а так происходящее пока что не смертельно. — Четверо на одного? Ссышь биться один на один? — Думаешь, сильнее всех? — Аки бьёт снова, на этот раз в живот. — Отзови своих шакалов и дерись как шиноби, а не как трусливая крыса, — Забуза злится. Удары почти безвредны: плотная кожа и мышцы надёжно гасят силу удара. — Держите его, — с усмешкой командует Аки. — Ублюдки должны знать своё место. С собой Аки взял всего троих парней, но зато самых озлобленных. Забузу ставят на колени, держат за руки и фиксируют голову — слишком хорошо, чтобы вырваться. Аки достаёт из-за пазухи медицинские щипцы. Явно позаимствовал у своей матери-медика — они даже сейчас пахнут сладковатым антисептиком. — Всегда хотел ожерелье из зубов акулы, но зубы выродка всяко круче. Один из парней открывает рот Забузе лезвием ножа, чтобы не было соблазна сомкнуть челюсти. Забуза чувствует, как на зубы ложится твёрдая и холодная сталь. Ещё одно акулье наследие в том, что чувствительность зубов такая же, как на кончиках пальцев. Поэтому когда Аки дёргает в первый раз не вырывая зуб до конца, боль ввинчивается в подкорку похлеще раскалённого гвоздя. Забуза молчит, тяжело дышит через нос, сглатывая слюну пополам с кровью и бьется путах — так, что проволока врезается ещё глубже. — Больно? Всех бы вас отправить на опыты… — злорадствует Аки и вырывает зуб до конца. Забузе мерещится, что нервы и сосуды рвутся с треском, а раскалённые гвозди вбиваются не только в мозг, но и в каждый соседний зуб и прокручиваются. «Чтобы боялись.» Сквозь боль, застилающую сознание, пробивается невозмутимый голос Кисаме. Забуза выдыхает, цепенеет на секунду, собирая силы. Кажется, что время вокруг замедляется, а звуки стихают. В следующую секунду он сжимает зубы, игнорируя лезвие, врезающееся в челюсть. Дёргает головой, вырывая его, и тут же впивается в чужую руку чуть повыше запястья. Державший его отшатывается, с криком зажимая рану. Воспользовавшись замешательством остальных, Забуза делает рывок. Проволока лопается, соскальзывая и царапая, но это уже мелочи. «Чтобы не совершали опрометчивых поступков, вставая на твоём пути.» Неужели он так слаб, что даже недоучки с его курса думают, что смогут его победить или запугать? «Чтобы лишние отходили в сторону.» В считанные секунды Забуза оказывается рядом со вторым нападавшим и ударяет его в голову, а потом метко бьёт в спину, слыша, как ломаются кости. Парень падает на землю с глухим стоном. Забуза не знает, задет ли спинной мозг, но понимает, что ему наплевать. Холодная ярость плещется внутри, требуя выхода. «Чтобы трижды подумали вступать в схватку.» Забуза списывает со счетов первого и чувствует, как в воздухе расплывается чужая тревога, когда он ударяет в живот второго нападавшего, с прокушенной рукой, а тот коротко вскрикивает, как свинья на убое. Тревога превращается в страх, а когда он, уже не сдерживаясь, вонзает клинок в ногу третьего, — в ужас. «Кому как не тебе это понимать? Можешь противиться сколько угодно, но нам от этого уже не уйти.» Не уйти. Кисаме был прав, когда говорил всё это. Зверь внутри Забузы ликует и бьётся в своих путах, готовясь выйти наружу. Все они хищники, созданные людьми, чтобы убивать других людей. И их будут бояться. Съешь или будешь съеденным. Так говорил Кисаме? Когда Забуза замирает перед Аки, затеявшим облаву, он уже совсем не тот, каким был прежде. Зверь скалит клыки. — Ублюдок, — рявкает Аки. — Что ты с ними сделал? Забуза усмехается. — Один мой знакомый как-то обещал вырезать глаза в назидание. — Что ты мелешь? — самоуверенность Аки растаяла, на его бледном лице явственно проступает страх. — Я не так кровожаден. Думаю, что языка будет достаточно. Кисаме идёт по запаху крови. Он почувствовал его ещё на берегу, когда стало темнеть, а теперь просто хотел удовлетворить любопытство. Сначала он находит в кустах парня, корчащегося от боли, и идёт дальше, игнорируя жалкий скулёж и просьбы о помощи. Неужели это новое поколение шиноби деревни? Потом натыкается на второго, потерявшего сознание. Следующий истекает кровью, Кисаме усмехается, но не останавливается, и только когда он находит последнего, четвёртого, его губы расползаются в одобрительной улыбке. Парень отплёвывается кровью, что-то мычит и утирает слёзы, а в отдалении кровавым ошмётком мышц лежит то, что когда-то было его языком Вот как иногда бывает, мальчик, когда переоцениваешь себя. Жизнь шиноби жестока. Нельзя недооценивать врага. Зверь внутри ликует. Он почувствовал кровного брата. Кисаме с досадой морщится, словно от зубной боли. Самая ненавистная стихия для него — молния. Он чует её лучше, чем собака тухлую мертвечину, каждым рецептором, словно оголённый электрический кабель на влажной коже, и это вселяет в него ярость. Желание поскорее избавиться от помехи. Мангетсу усмехается, отбрасывая с лица налипшие пряди. — Ещё? — спрашивает он, удобнее перехватывая мечи, между которыми проскальзывает молния. Кисаме молча идёт в атаку. Влажная, пропитанная потом кожа — отличный проводник. После очередного разряда Кисаме становится ещё яростнее. Он проводит серию ударов, целясь в ноги. Мангетсу видит, как расцвечивает кожу Кисаме витиеватый синяк от особо сильного разряда, но не останавливает его. Клинок чиркает по рёбрам, срывая алые капли и разрезая ткань. Кисаме уже готов вести его дальше, но Мангетсу изгибается, фактически выныривая из-под лезвия. — Неплохо, — констатирует он. — Но всё-таки недостаточно хорошо. Кисаме обрушивает на него новый удар. Злится. Рвётся вперёд с явным намерением убить. Вырвать из руки меч. Остановить оружие, которое бесит его как ни один другой клинок. — Похоже на непрекращающуюся щекотку, правда? Уже не смешно, и очень бесит. Кисаме наконец выбивает меч из руки Мангетсу и прижимает его предплечьем к стене. — Сдаюсь, — поднимает руки Мангетсу, наигранно изображая побеждённого. — Бери оружие и дерись как полагается. — Хочешь, чтобы я тебя убил? — устало говорит Мангетсу. — Это не входит в мои планы. — А что входит? Может, поделишься? А то всё вокруг да около. Я тебе не наживка. Кисаме оскаливает клыки, а Мангетсу устало вздыхает и, перехватив его руку, валит его на пол. Кисаме начинает вздох в воздухе, а заканчивает уже лёжа на спине. Мангетсу сидит на нём как ни в чём не бывало, только чуть меняет позу, перенося вес, когда Кисаме пытается высвободиться. — Пупок лопнет, — предупреждает его Мангетсу и усмехается. — Не бесись. Я всё-таки один из лучших воинов деревни, пусть даже я всего на два года старше тебя. Есть к чему стремиться? Тебе так не кажется? Кисаме хочет красноречиво показать ему средний палец, но руки плотно прижаты к телу чужими коленями. — Как грубо, — фыркает Мангетсу, угадывая жест по напряжению мышц в теле. — Свали с меня! — Или? — Мангетсу наклоняется, его волосы скользят по лицу, тонкие, почти невесомые, шелковистые. Кисаме морщится, сдерживая намерение чихнуть, и пропускает момент, когда Мангетсу подаётся вперёд и целует его. Жёстко припечатывает в губы и тут же кусает. Кисаме в очередной раз обманулся. Мангетсу — это опасная хищная тварь, выползшая из самой бездны. Он получает ощутимый удар тока в бок и не чувствует, как его сердце пропускает один удар. — Расслабился? Или ты всегда бревно? — усмехается Мангетсу. От резкого движения наглец летит на пол, вновь роняя подобранный было меч. Кисаме прижимает его к полу и целует сам, размазывая по его губам собственную кровь. С Мангетсу можно не церемониться. Он не будет хныкать, что где-то больно, мокро или сильно. Примет всё и добавит сверху. Кисаме впивается зубами ему шею. Кожа плотная, зубы с трудом пропарывают её, погружаясь глубже. Вкус крови отдаёт солью и чем-то пряным. Мангетсу шипит и прижимается плотнее, обхватывает ногами. Кисаме напрягает мышцы, чтобы сберечь внутренние органы от размозжения, а потом и вовсе выпутывается, чтобы снять одежду. Мангетсу снимает одежду сам, быстро и порывисто, а потом притягивает Кисаме снова, оглаживая его плечи и утыкаясь лицом в сгиб шеи, вдыхает полной грудью. — От тебя даже не пахнет человеком. Мне нравится. — Помешанный, — выдыхает Кисаме, скользя пальцами по чужому животу, цепляясь за неровную, шершавую кожу. Ему кажется, что он попал в плен тактильного гипноза. Ощущения от особенностей чужого тела захватывают так же, как слепого увлекает книга со специальным шрифтом. Кисаме ведёт по неровностям, очерчивает мышцы и опускает руку ниже, чтобы убедиться… Но нет, там всё как у людей. — Кончишь раньше времени, и я убью тебя одним из мечей… — выдыхает Мангетсу, выгибаясь. — Предпочитаю Самехаду, — уточняет Кисаме, медленно ведя рукой по стволу. — Не зли меня… Быстрее. — Ты слишком часто меня имел, похоже, время отдавать долги. — Сука… — выдыхает Мангетсу. Кто бы мог подумать, что хладнокровный Мангетсу такой. Кисаме убирает руку с члена и подносит к его губам. Мангетсу скользит языком по пальцам медленно, то широко мажа языком, то невесомо касаясь самым кончиком, с особым смаком проводя между пальцев. У Кисаме стоит так, что болезненно тянет яйца. Мангетсу похабно облизывается, когда Кисаме отнимает руку от его лица. Он не церемонится и водит сразу два пальца, чувствуя, как легко поддаются упругие стенки. Мангетсу закусывает губу и откидывает голову, Кисаме не может удержаться, чтобы не прихватить открытую шею зубами. — Хочу выпустить твою кровь и использовать её вместо смазки, — честно признаётся он. — Неудобно, — отзывается Мангетсу. — Застывает… Словно плёнка… Он поднимает голову и смотрит на Кисаме потемневшими глазами, ставшими ещё более насыщенного цвета. — Меньше чувствительность, — выдыхает он, а потом тянется к одежде. Кисаме чувствует, как сокращаются чужие мышцы, а по телу Мангетсу пробегает дрожь. Но тот доводит начатое до конца: достаёт из многофункционального пояса баночку. — Органический воск. Лучшее из того, что есть, — Кисаме фыркает и вынув пальцы, собирает ими желтоватую массу. Она тает от тепла тела, и в воздухе повисает приятный травянистый запах. Мангетсу тянет его руку вниз. На этот раз всё куда лучше. Скользко, тепло и туго. — Давай уже, — нетерпеливо рычит Мангетсу, и Кисаме исполняет его желание. Мангетсу с силой выдыхает и напрягает мышцы. Почти больно, но Кисаме нравится. Он двигается резко и грубо. У Мангетсу почти наверняка будет ободрана спина о каменистый пол с наждачной выстилкой из песка, но это уже детали. Кисаме обхватывает его член, лаская его в такт собственным движениям, и Мангетсу уже не сдерживает стоны и резче подаётся вперёд. То, что между ними происходит, — это дикий первобытный акт совокупления. У них одни потребности. Физиология чистой воды, и они отдаются на её волю, не задумываясь о последствиях. Оргазм накатывает подобно волне, глушит все краски и звуки, вытряхивает душу и оставляет Кисаме на песке — измождённого и непонимающего. Кисаме возвращается к реальности, когда Мангетсу выбирается из-под него и садится рядом, скрестив ноги. — Слишком много баб и слишком мало мужчин, — комментирует он, начиная одеваться. — Ни одного, — констатирует Кисаме. — Тогда не всё потеряно, — усмехается Мангетсу. — Дети быстро растут. Завтра у детишек финальное испытание. Ты пойдёшь смотреть на своих будущих конкурентов? Кисаме сбрасывает ленивое оцепенение и резко садится. — Не вижу смысла. — Кто-то важный? — Мангетсу склоняет голову набок. — Неужели есть повод для беспокойства? — Нет, — говорит Кисаме. — Уже нет.