Хищник или жертва

Открывая дверь, Кисаме шестым чувством угадывает, кто стоит за ней. На нетвёрдых ногах, в грязной одежде, в абсолютно невменяемом состоянии. В воздухе повисает тяжёлый запах недавней битвы. Кисаме вдыхает его полной грудью и на выдохе втаскивает Забузу внутрь и захлопывает дверь. Кажется, тот не осознаёт, что происходит вокруг. Мысли его сейчас не здесь. Кисаме усмехается когда хватает Забузу за шиворот и с силой нагибает над раковиной на кухне. Точнее не усмехается, а растягивает губы, обнажая зубы — этот жест выражает целую гамму эмоций. Забуза не успевает набрать воздуха в лёгкие, но и выдохнуть тоже не может. Вода стекает по волосам, затекает ему за шиворот и льётся в раковину, забирая с собой кровь, грязь и пот. Холод пробирает до костей, и межрёберные мышцы судорожно сокращаются. Забуза пытается выпрямиться, но Кисаме крепко держит его под струёй воды. Одна рука давит между лопаток, а другая удерживает голову. Страх смерти сталкивается с болью в мышцах, торжество от победы накатывает на омертвевшие эмоции, и от невозможности сочетания всего этого хочется кричать. Кисаме чувствует, как чужое тело корёжит в его руках. Осознание приходит на смену шоку, переполняя и грозя разорвать на части. Кисаме хватает его за волосы и резко дёргает на себя — Забуза прогибается в позвоночнике. Кисаме невольно думает, насколько тот хорош, но тут же отгоняет от себя все мысли — сперва Забуза должен справиться. — Кричи, — приказывает Кисаме. — Ори во всю глотку, пока не отпустит. Хотел доказать, что мужик, так будь мужиком. Забуза рычит от боли, одним рывком высвобождается из хватки Кисаме, падая на колени, а потом рык переходит в крик. Сначала это крик боли и отчаяния, последний живой отголосок умирающего детства. Затем победный вопль мальчика, ставшего мужчиной, доказавшего себе свою силу. И наконец — рёв детёныша, ставшего хищником. Постепенно голос Забузы затихает. Силы лёгких хватило на то, чтобы выразить то, для чего мало простых слов. Забуза тяжело и хрипло дышит, стоя на четвереньках. Кисаме даёт ему ещё несколько минут, после чего говорит: — Раздевайся, — Забуза не задаёт лишних вопросов, сил на это уже не хватает. Он стягивает куртку, футболку, потом брюки и, чуть поколебавшись, и нижнее бельё тоже. Кисаме рывком поднимает его на ноги, держа за плечо, ведёт в душ, включает воду и вталкивает под тугие струи. Забуза оборачивается и смотрит на него странным взглядом. Кисаме ничего не отвечает, лишь задёргивает шторку, оставляя его одного. Через полчаса из душа выходит совершенно другой Момочи Забуза. Оставляя влажные следы на полу, с полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер, он проходит в комнату и собирает одежду, потом несёт её в стирку. Кисаме приносит ему свою одежду и после этого делает вид, будто его не существует. Ждёт и наблюдает. Неуловимая перемена для глаз, но для чутья всё иначе. Присутствие второго хищника в замкнутом пространстве квартиры касается кожи, как остриё ножа над артерией — холодно и угрожающе. Безобидный и тёплый запах дичи теперь отдаёт медью и солью охотника. Кисаме не обращает на это внимания. Ему ничто не угрожает. Забуза недолго варится в котле собственных эмоций. Он садится на диван на расстоянии вытянутой руки уже через несколько часов и резюмирует собственные размышления одним словом: — Хреново. — А ты думал, что будет иначе? Или не думал вообще? Забуза молча смотрит на него, и Кисаме по взгляду понимает: думал, взвешивал, а потом разнёс весы и, взяв в руки меч, пришёл на экзамен. — Всё мы идём против наших желаний, да и ожидания не всегда совпадают с действительностью, — редкий случай, когда Кисаме предельно серьёзен. Он пристально вглядывается в лицо Забузы, ловя малейшие изменения в его мимике. — Ты шиноби Кровавого Тумана. Тебя с детства вспаивают кровью с привкусом лжи и предательства. У тебя не было иного пути. Забуза неопределённо мотает головой, потом ерошит ещё влажные волосы. — Тебе нравится быть марионеткой? — Я не марионетка. Я заблудившийся путник, который идёт в тумане, и ты точно такой же. Пока не выйдем из него — дороги не найдём. — Сегодня я сделал первый шаг… — Ты взбаламутил тёмную воду, теперь жди, когда начнут всплывать мертвецы и дерьмо. — Мне наплевать. Я ни о чём не жалею... — Расскажи мне, как это было? — неожиданно просит Кисаме. — Что? — Расскажи в подробностях. В самых отвратительных и мерзких. — Я… — Забуза на секунду замирает, глядя на Кисаме широко раскрытыми глазами, а потом говорит глухо, чужим голосом: — Я не хочу это вспоминать. — Знаю, что не хочешь, поэтому и прошу. Всё равно не забудешь. Только постараешься запихать подальше, превратив в «то-что-было-не-с-тобой», обезличив и отстранив, стараясь сохранить себя нетронутым и чистеньким. Нас окружает лицемерие. Те, кого ты убиваешь, — самое реальное, что с тобой случалось за всю твою грёбаную жизнь. Их надежды и мечты гибнут под твоими руками. Ты должен почувствовать смерть каждого. Всё имеет значение — до последнего удара сердца. Он выжидающе смотрит на Забузу, пока тот не начинает говорить. — Всё смазано, —взгляд Забузы замирает, он смотрит, но видит не скудную обстановку комнаты, а картины недавнего экзамена. — Я почти не помню толпы. Она не имела для меня никакого значения. Помню наших ребят. Человек двадцать. Все непривычно серьёзные и сосредоточенные, хмуро ждали своей очереди. Они ничего не знали до самого последнего дня. Я стоял напротив своего первого противника — парня, с которым мы хорошо общались все эти годы — и видел в его глазах отчаянную жажду жить. Не победить, а просто выжить. От него разило страхом. И в какой-то момент я почувствовал отвращение к нему и ко всем, кто стоял в очереди. «Сколько среди них по-настоящему сильных шиноби» — спросил я у себя тогда. — «Тех, кто сумеет быть достойными шиноби своей деревни?» — Ты нашёл ответ на этот вопрос? — Ни одного. — А ты? — А я такой же ублюдок, как и все в этой деревне. Я убивал своих товарищей, не испытывая никаких тёплых чувств. Словно я убил часть себя. Она осталась лежать там, в крови вместе с ними, глядя на меня умоляющими глазами с отчаянной жаждой жить. Я не дал шанса. Никому. В том числе и себе. — Ты убийца, Забуза. Такой же, как я. Мы потомки носителя особого кеккей генкая, и убийство у нас в крови. Хочешь ты того или нет. — Заебало, — огрызается Забуза. — Шиноби с тонкой душевной организацией, — фыркает Кисаме. Забуза бьёт без замаха. Точнее пытается. Кисаме перехватывает его руку в полёте. Оба морщатся от неприятных ощущений, прокатившихся от запястья к плечу от жёсткого столкновения — Забуза, какого чёрта ты припёрся именно ко мне? — спрашивает Кисаме, продолжая держать его руку. Тот пожимает плечами. — Врешь. Что-то ещё тебя мотивировало на эту резню. Не только ненависть. Что-то личное. Я прав? — «Что-то личное», — зло передразнивает его Забуза и резко дёргает руку. Вырваться не получается. Второй попытки Забуза не предпринимает. — Ненавижу, когда меня недооценивают. — Хотел доказать, что крут? — Хотел признания моей силы и «чтобы боялись». Кисаме узнаёт свою собственную фразу, произнесённую почти год назад. — Неплохие первые строчки в резюме. — Ты всё превратишь в поганый стёб. — Не сопли же распускать, или ты поплакать хочешь? Тебе платочек дать? Забуза с силой выдёргивает руку из чужой хватки и идёт на кухню, нарочито громко шумит посудой, злится. Пусть лучше бесится, чем придаётся ненужным рассуждениям. Кисаме знает истории, когда психологически нестабильные шиноби после большой резни к утру вскрывали себе вены, потому что не могли справиться с чувством вины, а Забузе ещё далеко до безэмоциональности профессионального убийцы. Но что-то подсказывает, что Забуза крепче, чем кажется, поэтому Кисаме предоставляет его самому себе. Бросает ему одеяло на диван, а сам идёт спать на кровать. Но чужое присутствие не даёт забыться сном. Кисаме слышит, как Забуза заходит в комнату, видимо, смотрит на него и идёт на диван. На некоторое время наступает тишина, потом до слуха доносится скрип. Всё как Кисаме и думал. Сегодня Забузе вряд ли удастся заснуть. Но вопреки его ожиданиям вскоре наступает тишина, Кисаме недоверчиво поднимает голову: неужели он ошибся в своих предположениях? Нет, вряд ли. Это ненадолго. Диван резко скрипит ночью, выдёргивая Кисаме из сна. Он окончательно приходит в себя, лишь когда пальцы смыкаются на рукояти ножа, спрятанного под подушкой. Слышится чужое сорванное дыхание, Кисаме мерещится, что до него доносится даже стук бешено сокращающегося сердца. Глаза постепенно привыкают к темноте. Кисаме видит взлохмаченную голову над спинкой дивана. Втягивает воздух, ощущая рассеянный в воздухе терпкий запах ужаса. Он был прав: для Забузы сегодня ночь мертвецов. Стоит заснуть, как он видит и слышит их, чувствует ледяное прикосновение к коже, а возможно, принимает каждую отдельную смерть как свою. Кисаме заталкивает нож подальше под подушку. Он помнит свою ночь, года три или четыре назад. Но его кошмар не отпускал, проснуться не удавалось. Когда он открыл глаза, то сначала показалось, что кошмар пришёл в жизнь: кровать была залита кровью, а руки не слушались. Оказалось, он просто вогнал себе нож в ногу, чтобы проснуться. Хорошо, что не в горло, иначе его жизнь была бы очень короткой. Забуза поднимается с дивана и выходит из комнаты. Шумит вода. Кисаме переворачивается на другой бок и закрывает глаза. Прислушивается к шагам, угадывает направление движения и очень удивляется, когда шаги затихают возле его кровати. — Что ты на меня пялишься? — интересуется Кисаме, не открывая глаз. Забуза ничего не отвечает, и Кисаме раздражённо садится на кровати, глядя ему в лицо. Кожа влажная, даже не понять, слёзы это или вода. Кисаме в темноте видит настолько хорошо, что может разглядеть даже блики в глазах Забузы, хотя сейчас их нет. Глаза тусклые, будто неживые. От Забузы веет стылыми каменными стенами мавзолеев, хранящих мертвых. Хотя это всего лишь холодная вода, на время остудившая тело. Кисаме против воли чувствует, как по телу бегут мурашки и спина покрывается липким потом, и от этого накатывает злость. — Ублюдок, — рычит он и дёргает Забузу за руку. Тот падает на кровать без сопротивления, напоминая марионетку какого-нибудь чокнутого кукольника. — Такими темпами мёртвые заберут тебя с собой! Полуторная кровать слишком узкая для двух рослых парней. Падая, Забуза всё-таки постарался не вписаться лицом в стену. Теперь он лежит почти рядом с Кисаме, только ноги всё ещё на нём. Кисаме сталкивает их с себя. Его движение порождает импульс, и Забуза подтягивается на кровати, ложась на спину. — Хреново, — повторяет Забуза вечернюю фразу, только звучит она уже не так самоуверенно, очень тихо и даже испуганно. — Заткнись! — рявкает Кисаме, хотя где-то в глубине души он его понимает. Столько смертей — очень тяжёлая ноша. Это не стыдно, скорее, страшно, потому что здесь никто не поможет. Надо просто пережить и принять, а для этого нужно время. Забуза закрывает глаза и замолкает. Постепенно его дыхание выравнивается и становится более глубоким, но он всё ещё не спит. Прислушиваясь, Кисаме понимает, что удары сердца Забузы стали ровнее. — Медитируешь? — недоверчиво спрашивает он. — Слушаю, — просто отвечает Забуза. Кисаме прислушивается сам и понимает, что чужое сердце бьётся в такт с его собственным. Паршивец, придумал выход — он цепляется за реальность. Звуки, запахи, ощущения — это своеобразное средство борьбы с ночным кошмаром. Способ почувствовать себя живым. — Поганец, используешь меня, как фетишист. Ты ещё подрочи на мой светлый образ, — усмехается Кисаме и тут же замолкает, потому что Забуза открывает глаза и смотрит на него слишком внимательно. Снизу вверх, а потом произносит, чуть сжимая и разжимая ладони: — Я бы подрочил, но руки не слушаются. Кисаме хочется ему врезать. Как раз бы добавил реалистичных ощущений. Он ненавидит, когда его провоцируют, а иначе как провокацией всё происходящее не назвать. И насрать, что Забуза сейчас себя наполовину не контролирует, отчаянно пытаясь найти способ избавиться от ночного ужаса. За свои слова ему придётся ответить. Кисаме хватает его за волосы, заставляя сесть и глядя ему в глаза, и хриплым от бешенства голосом произносит: — Ты совсем охренел?! Забуза морщится от боли. — Хочешь сказать, что ты против? — он смотрит не отводя глаз, руками стягивает одеяло, а когда его ладони ложатся на пах Кисаме, усмехается: — По-моему, за. Кисаме передёргивает от холода чужих рук. Нервные окончания обжигает контрастом между тёплым объятием одеяла и этим прикосновением. Кажется, что смерть стоит за плечом Забузы, положив свою костлявую руку ему на плечо и понемногу высасывая жизнь, наслаждаясь чужим страхом. Кисаме не собирается его отдавать, а отпугнуть чертовку можно лишь одним. Кисаме подхватывает Забузу под бёдра, усаживая к себе на колени. Тот усмехается и кладёт руки ему на плечи. Холод от ладоней обжигает кожу, стекая ниже. Но Кисаме мстителен. Сперва он сдёргивает футболку и впивается зубами в плечо Забузы, ближе к шее. Кажется, что сначала Забуза ничего не чувствует, но потом его руки сжимают плечи Кисаме, вонзая в кожу ногти. Кисаме впивается зубами глубже, чувствуя, как вспарывается чужая плоть и оседает на языке терпкий привкус крови. Щекой он чувствует, как под кожей на шее Забузы в бешеном ритме бьётся артерия — единственный звук, долетающий сейчас до слуха сквозь гулкую тишину. Ладони Забузы становятся теплее, Кисаме отпускает плечо, глядя, как кровь стекает по груди и животу Забузы, пропитывая ткань штанов. Он приспускает их, позволяя алым каплям скатиться ниже, путаясь в лобковых волосах. Усмехнувшись, он проводит ладонью по плечу Забузы, собирая кровь, а потом размазывает её по члену, смешивая с выступившей предсеменной жидкостью. Проводит рукой на пробу от головки к основанию — ладонь скользит легко и плавно. Кисаме ведет языком по чужому плечу. Кожа жёсткая с грубоватой фактурой, отличной от человеческой гладкости или шероховатости. Кисаме нравится. С носителями кеккей генкая всё не так, как с обычными людьми. Можно не нежничать. Кисаме грубо дрочит, скользя по крови и смазке, слыша над ухом чужое сорванное дыхание. Забуза подаётся под каждое движение. Собственный член болезненно ноет, упираясь в чужую промежность. Кисаме чувствует, как бёдра Забузы сдвигаются плотнее, сжимая его ноги стальной хваткой до онемения в мышцах. Он нарочно чуть замедляет движения руки, чтобы почувствовать отрывистые встречные движения. Убирает руку, проводя ей по животу, оставляя влажный след. Мышцы пресса под этим прикосновением судорожно вздрагивают. Забуза втягивает воздух, с шумом врывающийся в сведённое предоргазменной судорогой горло, и это напоминает глухое рычание. Ладонь Кисаме вновь касается его члена, дразнящим движением оглаживая его с нижней стороны и соскальзывая к мошонке, чуть сжимает. Пальцы Забузы впиваются в плечи Кисаме так, что даже малая чувствительность к боли не помогает. Кисаме кажется, что из его глаз сыплются искры. Он вновь плотно охватывает ствол и размашисто двигает рукой. Забуза напоминает ему сейчас всё сильнее сжимаемую пружину. Мышцы словно металлические витки, сжимаемые напряжением. Ему сейчас не до своих страхов — всё затмило предвкушение близкой разрядки. Жизнь победила. Смерть отступила, брезгливо утирая ладони. Кисаме сжимает член Забузы сильнее и чуть поворачивает руку. Ладонь обжигает горячая влага, а плечо — острая боль. Кисаме кончает только от ощущений, чувствуя себя гормонально нестабильным подростком. Хотя в этом он недалеко ушёл от Забузы, но даже пара лет в мире шиноби — это как пропасть между юностью и зрелостью. Ощущение хватки чужих челюстей на плече прокатывается по нервным окончаниям, продлевая оргазм. Плечо немеет, а в замутнённое сознание приходит запоздалая мысль, что у Забузы не один ряд зубов, а два, и последствия таких развлечений придётся зашивать. Кисаме чувствует, как мышцы Забузы покидает напряжение, и его тело расслабляется. Забуза неохотно отпускает его плечо, проводя языком напоследок, слезает, почти падая на кровать рядом, и мгновенно засыпает. От него больше не пахнет смертью. Горячее тело пропитано запахами спермы, пота и крови — тем, чем обычно пахнет жизнь шиноби. «Будь у нас семья, пахло бы лучше», — думает Кисаме, скидывая одеяло и направляясь в душ. Острый нюх раззадоривает обилие запахов, и главный из них — запах Забузы. Кисаме не обольщается. Всё, что случилось, — лишь последствия пережитого за день. Способ снять напряжение. До осознанной страсти Забузе ещё далеко. Пара лет как минимум. Он с удовольствием подставляется под тёплую воду, выбирает мыло на лесных травах и пытается избавиться от лишних мыслей. Плечо щиплет. — Ты сегодня не такой, как обычно, — констатирует Мангетсу. — Какой? — Отстранённый, — Мангетсу придвигается ближе, по коже бегут мурашки от ощущения чужого дыхания. — Понятно, — говорит он и возвращается к недоеденному мороженому. — Ничего не скажешь? — М? — Мангетсу вопросительно изгибает бровь, держа во рту ложку, потом вытаскивает её, скользя кончиком языка по металлическим изгибам, собирая остатки лакомства. — Если хочешь скандал — я могу это устроить. Но зачем? Переполняют эмоции и ненужные мысли — убей кого-нибудь или займись сексом. Во втором я даже могу помочь, а превращать меня в истеричную бабу не стоит. — А в шлюху? Мангетсу без лишних эмоций и размаха ударяет его в челюсть. Быстро и коротко, не привлекая внимания. Кисаме прикусывает язык и прижимает к лицу салфетку, которая быстро пропитывается кровью. — Впредь будешь держать язык за зубами. Я твоего мнения о своей половой жизни не спрашивал. Кисаме слизывает кровь с губы и мрачно смотрит в стену. Мангетсу вздыхает и бросает деньги на стол. — Пошли. — Куда? — Снимать твоё нервное напряжение. Они входят в Хранилище. Проходят вдоль постаментов и наконец останавливаются у последнего меча, силу которого Кисаме ещё не испытал — за исключением сломанного Курикирибочо. — Хирамекарей. Меч чакры. Мой собственный меч. — Чтобы познать бойца, нужно увидеть его оружие. — И как, познал? — Мангетсу усмехается и снимает меч с постамента. — Покажи мне себя, Кисаме, свою ярость, — клинок охватывает голубоватое свечение. Их бой беспощаден. Оба сдерживаются лишь самую малость, роняя капли пота и крови, не переставая язвить по поводу боевых качеств друг друга. После оба садятся в разных углах зала. Мангетсу достаёт бинты и накладывает повязку на кровоточащее бедро. Кисаме тяжело дышит, его правое плечо залито кровью, но он не спешит его перевязывать, отдаваясь на волю собственного метаболизма. — Про тебя и Забузу… Думаешь, что обойдёшься сражением и его смертью? Не тот случай. Такие, как мы, часто путают желания убивать, пожирать и совокупляться. Слишком близкие первобытные желания. — Хочешь сказать, мне нужно с ним сразиться, совокупиться, а потом сожрать? — усмехается Кисаме. — Идеальное сочетание, — невозмутимо пожимает плечами Мангетсу, — но вообще я хочу сказать, что здесь всё не так просто. — Всё всегда непросто, — Кисаме смотрит на невозмутимо бинтующего ногу Мангетсу, а потом неожиданно спрашивает: — Кто был твоим первым любовником? Мангетсу бросает на него короткий и быстрый взгляд, а потом усмехается: — Это неважно. Достаточно того, что он был мужчиной и был достаточно хорош, чтобы не отвратить меня от этого дела. — Ты говоришь так, будто это твоя основная работа — трахаться. — Моя основная работа — убивать людей. А трахаться, как ты выражаешься, я просто люблю, но без фанатичности. Фанатичность в сексе — это всё равно что искать смысл жизни в том, без чего можно обойтись. Если у меня не будет секса — я не умру, а вот если облажаюсь на миссии — меня прикончат. Поэтому я могу хорошо трахаться, но убиваю я лучше. — Значит, если тебя убьют — буду считать, что ты превзошел сам себя. Мангетсу саркастически изгибает бровь и ничего не отвечает. — Он важен для тебя, хочешь ты этого или нет. — Он ненавидит меня. — Мальчикам в его возрасте нужны герои и образцы для подражания, как бы они ни пытались доказать обратное. Ты уже слишком прочно занял это место. — Акулы не сбиваются в стаи. — Акулы собираются вместе для кровавых пиршеств, — усмехается Мангетсу. — Ваше кровавое пиршество ещё впереди. Вы нужны друг другу. Пусть даже мы во многом акулы, но мы не перестаём быть людьми. А людям часто бывает одиноко, тем более детям. Мы просто потерянные дети, Кисаме. Целое поколение, выброшенное войной на рифы отчуждения. — Нас уже не исправить. Но всё равно… — Мангетсу замолкает на несколько минут, а потом просит: — Не порти его, Кисаме. Что бы между вами уже ни было. Не разрушай то детство, что у него ещё осталось. Подожди, пока его шкура не затвердеет, а зубы не окрепнут, и вот тогда сделай всё, чтобы он стал сильнее. — Ты говоришь как старик, который собрался умирать. Мангетсу молчит слишком долго. — Что-то случилось? — Кисаме смотрит на него с подозрением. — Случится, Кисаме. Я прекрасно чувствую, когда ветер меняется, и сегодня он изменился не в лучшую сторону.