Lost and Found

У Малфой руки трясутся, она их под партой прячет, а Пэнси слушать перестает совершенно все то, что им уже минут двадцать объясняет Флитвик. Малфой как будто заставляет себя выглядеть самодовольно, напыщенно, уверенно в себе, только руки все равно трясутся, а Пэнси смотрит на нее внимательно, взгляд не отводит. Конспекты и лекции интересуют мало, а вот моральное состояние подруги (она правильно вообще употребляет это слово?) волнует куда больше. Пэнси хочется пересесть ближе, протянуть к ней руки, банально сжать в объятиях. Только она не решается. И прекрасно знает, что то время, когда она позволяла себя жалеть, давно прошло. Про арест Люциуса Малфоя не слышал только глухой, но его дочь ведет себя так, будто это пустяки, будто все в порядке, будто и переживать не стоит. — Хочешь, мы выпьем чаю, задержимся на обеде и поговорим? Взгляд серых глаз кажется пустым, ничего не выражающим. Усмешка на губах с ним не вяжется, но Малфой говорит: — Давно ты начала прогуливать занятия, Паркинсон? И это и есть отказ. Пэнси голову приподнимает, будто бы ее кто-то невидимый за нос дергает. И повторяет безразличное выражение лица; усмешки сокурсницы ей все равно никогда не давались. Играть в безразличие можно лишь в том случае, если тебя не выламывает всякий раз, когда она уходит, переводит тему, снова начинает говорить про Поттера, а в голосе столько всего намешано, что временами кажется, что этот придурок со шрамом — центр ее новой вселенной. Пэнси не хочет быть центром, ей бы вполне подошла роль и где-нибудь с краю оси. Лишь бы Малфой иногда улыбалась ей — пускай и совсем без тепла — и позволяла причесывать волосы, заплетать их, иногда сжимала ее пальцы в своих и целовала после отбоя своими холодными губами. Но Малфой независимая, гордая. (Просто трусливая, на самом деле.) Поэтому Пэнси не заходит в женский туалет, когда замечает ее, склонившуюся над раковиной, с дрожащими плечами. Ей давно уже жалеть ее не позволено; ей позволено закрыть дверь, выйти и сделать вид, что у сотрясающей ее мир девчонки все просто идеально, руки не трясутся, а рвотных позывов после завтрака совершенно нет. Да и с приходом лета ничего не изменится. Малфой напишет ей пару холодно-отстраненных писем, поцелует (или нет) в щеку первого сентября, а дальше — Пэнси просто хочется верить, что у них есть это дальше. Хоть какое-нибудь. Хоть самое-самое паршивое. — Думает, он здесь самый умный, — шипит Малфой. — Иногда вот так посмотришь, и кажется, что Поттер и сам не особо чистокровный. Пэнси кивает молча; Пэнси даже смотреть на него не хочет. Ее тошнит; ее тошнит почти так же, как саму Малфой после завтраков. — Радуется, придурок, что моего отца закрыли, смотри, как лыбится. А Пэнси сжимает ее ладонь в своей, не убирает руки даже тогда, когда ловит недовольный взгляд. И прекрасно знает, что рано или поздно Малфой круто изменит свою траекторию, сменит орбиту и совсем забудет про нее. Но если держать ее ладонь в своей, то ее руки не трясутся. А этого, пожалуй, может быть вполне достаточно.