Lost and Found

Теодор носит свою фамилию не заживающим клеймом. Сын Пожирателя Смерти, пускай и умершего до Битвы за Хогвартс, априори не может быть чем-то светлым в этом новом мире. Теодор прикуривает, пламя на спичке кажется многогранным, опасно-ласковым, и хмыкает. Гермиона смотрит на него все теми же глазами, но эти глаза видят иную, неугодную ей правду. Их отношения язык не поворачивается назвать серьезными, иногда даже отношениями с натяжкой. Но она обнимает его со спины, виснет на шее; и он зачем-то предлагает ей сигарету, хотя прекрасно знает, что она не курит. Она предпочитает всем зависимостям свободу. — А для меня исключение сделаешь? У него взгляд глубокий и обволакивающий, просто все дело в темно-карих, почти черных глазах. Но от этого взгляда никогда не веяло холодом. Трудно, наверное, оставаться несгибаемым, когда груз имущества и отцовских поступков свалился на плечи в шестнадцать. Гермионе нравится перебирать его волосы и пытаться прочитать Теодора, как толстенный фолиант на языке, который она начала учить лишь месяц назад. Он не бежит от прошлого своего отца, как это делает Малфой. Лишь смотрит пристально-долго и спрашивает, у всех ли безупречная династия, раз его родню осуждают. И все же она не понимает, что у него вообще в голове, раз он, воспитанный Пожирателем, целует ее, грязнокровку, упоительно в губы, снимает неспешно словно бы с нее одежду и стаскивает со своей шеи галстук. — У всех хороших девочек есть плохие привычки? — он как-то спрашивает после секса лениво; курит, впрочем, тоже до ужаса лениво. Теодор напоминает ей вальяжного кота, и Гермиона лишь улыбается коротко при мыслях о таких вот ассоциациях. Волосы за ухо заправляет и на бок ложится рядом, одеялом прикрывая грудь. — Наверное. Но ты на плохую привычку не тянешь. Он фыркает, сигарету заживает губами и стреляет в нее взглядом. — Временное серое развлечение. Пойдет определение? Она выгибает бровь почти что по-детски смешно. Он кивает коротко, дым выпускает в сторону и тушит сигарету в пепельнице. А потом стягивает с нее одеяло, в сторону куда-то, не особо циклясь, и в губы целует, пока она улыбается, пока сама по щекам гладит, за шею обнимает. (Пока не напоминает, что он из той самой шайки, которую она своими руками уничтожала лет пять назад, если не больше.) Гермиона с той же гордостью носит вырезанное напоминание «грязнокровка» на левом предплечье. Теодор не спрашивает, откуда она вообще появилась. Теодор, кажется, вообще ее не замечает. И она, сжимая в руках чашку утреннего кофе, смотрит на пасмурный Лондон в стеклянное окно и почему-то анализирует такие мелочи, ни к чему не приходя. Они изредка договариваются о встречах, еще реже видятся будто бы случайно (или и правда случайно?), но если это даже не вполне отношения, то смысл все приводить в стабильность, раскладывая мозаику постепенно, а не выламывая куски, подстраивая под себя и делая вид, что это и есть новое правило? Он забывает с ней себя, все еще зачем-то помня и собственную фамилию, и предназначение, и веру слепую в то, что никакие грязные пятна и черные метки, не меняют ход истории. Она смотрит лишь ласково-нежно. По щекам, чуть заросшими щетиной гладит, и дает эту гребаную веру. Веру в то, что ему ничего доказывать или менять не нужно.