Межиречье

Андрей вышел из автомобиля и поспешил открыть дверцу для Лизы. Затем он вытащил из багажника большую дорожную сумку и водрузил на плечо. Вдвоём с Лизой они вошли в кованые ворота. Лиза была здесь не впервые, но выглядела очень напуганной, всё озиралась по сторонам. Андрей взял её за руку и повёл по тропинке к административному корпусу. Было бабье лето. Двор больницы согрелся солнечными лучами, вдоль тропинок ходили пациенты – по одному, группами и с няньками. Елизавета опустила глаза и всю дорогу старалась глядеть только себе под ноги. Они миновали столовую и вошли в корпус, где сразу столкнулись с Алексеем Ивановичем. Доктор, узнав Лизу, улыбнулся. – Доброе утро, Лизавета. Маргарита сейчас должна быть на завтраке, вы рано приехали. – Нет, я хотела поговорить с вами. – Ну, раз так – проходите в кабинет, я сейчас приду. Молодые люди вошли в знакомое уже помещение. Деревянные окна была плотно зашторены, перед стареньким письменным столом стояло два кресла для посетителей. Лиза опустилась в одно и вздохнула, а затем принялась заламывать пальцы. Вошёл доктор. – Хотите, наверное, спросить о её состоянии? – улыбнулся он, усаживаясь за стол. – Сложно что-то сказать. Ей нужно время. Я говорю с ней каждый день, но она очень молчаливая. – И упёртая, – вздохнула Лиза. – Ничего удивительного в том, что она замкнулась в себе. Но то, что случилось с ней в пансионате – шаг на пути к выздоровлению, я уверен. Лизе не нравилось, что Алексей Иванович говорит такими избитыми фразами, ей казалось, он рассказывает подобное всем родственникам, навещающим здесь больных. Сам доктор ей тоже не нравился: невысокий, плотный, с крысиными глазками. Дело, кончено, было не во внешности и не в заискивающем разговоре, просто с тех пор, как она взялся лечить Маргариту, прошло уже три месяца, а лучше сестре не стало. Они говорили недолго, Лиза всё время глядела на часы. Когда стрелка остановилась на двенадцати, девушка спешно попрощалась, взглядом позвала Андрея за собой, и они вышли из кабинета. Сиделки выводили пациентов с завтрака. Были здесь больные и в инвалидных колясках, и ходячие, но все были одинаково тихи и печальны. Несмотря на тёплую погоду, Лиза зябко куталась в шаль. Андрей подвёл её к одной из скамеечек, и они сели ждать. Лёгкий ветер качал травинки и липнущие к ним улиточьи домики, невысокое дерево, раскинувшее над скамейкой ветви, едва слышно шуршало листвой. Мимо скамейки шёл мужчина – немолодой, в простой больничной пижаме и кроссовках. Он был небрит и встрёпан, но глаза его были абсолютно безмятежны. Заметив Елизавету и Андрея, он вдруг остановился и принялся глядеть на пару, склонив голову. Слабая улыбка тронула его губы и тут же пропала. Мужчина двинулся дальше. Лиза смотрела вслед пациенту с нескрываемым ужасом: она думала о сестре. Что, если Маргарита станет такой же – непонятной, закрывшейся в своём мире, полностью оторванной от жизни и от тех, кто заботится о ней? Она видела это в Маргарите, пусть и не в той степени. Это читалось в её забитом взгляде, проскальзывало в редких разговорах, заставляло Елизавету поёживаться. Вдалеке показалась знакомая хрупкая фигурка. Маргарита была в коротких джинсах и ветровке, её сопровождала медсестра. Елизавета вглядывалась в сестру, в её походку и выражение лица, тщетно стараясь найти в них что-то новое, предвещающее выздоровление. Но Марго выглядело так же, как и неделю назад. Без воодушевления она подошла к скамейке, и стало видно, что всё это время медсестра легонько подталкивала её ладонью в спину, словно боялась, что пациентка может развернуться и убежать. Лиза и Андрей разом встали со скамейки, абсолютно синхронно и очень взволнованно. – Как ты, Риточка? – начала Лиза, потом вспомнила, что Маргариту нельзя называть Ритой, тяжело вздохнула и отвела взгляд. Но сестре, кажется, было всё равно. – Хорошо. – Привет, – негромко сказал Андрей, чувствуя себя совсем не в своей тарелке. Маргарита очень, очень медленно перевела на него взгляд и приветственно кивнула. Ему захотелось поскорее уйти. Лиза не теряла надежды: – Тебе тут всего хватает? Мы привезли кое-что… Андрей, дай сумку, пожалуйста. Парень поднял сумку на скамейку и расстегнул молнию. Было видно, что сумка набита до предела, из неё тут же показались разноцветные пакеты. – Тут куртка и свитер на случай, если станет холоднее. Одеяло… тут есть, конечно, но наше, из дома, должно быть получше. Новая зубная щётка, несколько пар белья… Пара книг. Я не знала, что тебе привезти, так что книжки выбирал Андрей. Я только одну положила, ту, что ты в пансионате читала – «Славянский бестиарий», кажется. И ещё конверты. – Я больше не пишу писем, Лиза, – твёрдо сказала Маргарита. – Это хорошо, – неуверенно ответила сестра. – Можно поговорить с вами? – встряла медсестра. – Конечно, – Лиза рассеянно перевела на неё взгляд. – Я имею в виду, – женщина скосила взгляд на пациентку, – с глазу на глаз. Лиза задумалась, затем всё же кивнула и пошагала вслед за женщиной, оставив сестру наедине с Андреем. Тому стало совсем не по себе. Он сел на скамейку и только изредка бросал на Маргариту взгляд; оба молчали. Говорить им было не о чём, время, когда они могли всё утро болтать на веранде, прошло. Маргарита уже не была той Маргаритой, с которой познакомился Андрей. Наконец Лиза вернулась к ним, а медсестра направилась к одному из корпусов. – Андрей, ты не мог бы её догнать и попросить комнату Маргариты, чтобы отнести туда вещи? Парень с облегчением кивнул: общество Маргариты его угнетало, и он был рад любой возможности оказаться подальше от неё. Схватив сумку, он чуть ли не бегом поспешил за женщиной, уже исчезающей в дверях. Теперь уже Лиза почувствовала, каким тяжёлым становится воздух, когда остаёшься с Марго наедине. Но это не пугало её. Её пугало молчание. Она глядела в лицо сестры, но не видела там ничего – ни скорби, ни раздражения. Маргарита была абсолютно безразличной ко всему, и это было действительно страшно. – Так вы теперь вместе, – подала она вдруг голос. Лиза смутилась. – Да, вроде того. Андрей… – Да, знаю, – перебила её Марго, – тебе было так тяжело, а Андрей пришёл на помощь. Поддержал в трудную минуту. На её лице промелькнула ухмылка, или Лизе только показалось? Как бы ни было, на девушку накатило чувство вины. Она понимала, что ни в чём перед сестрой не виновата, и никто не должен отказываться от личной жизни, как и от помощи, но всё равно чувствовала необъяснимый стыд за то, что завела роман в то время, пока сестра так больна. – Не думай, что я осуждаю тебя, – сказала Маргарита, словно прочитав мысли сестры. – Не осуждаешь? – Мне нет до этого дела. Это твоя личная жизнь. – А я… я, быть может, хочу, чтобы тебе было до меня дело, Маргарита. Хоть иногда. Марго подняла взгляд на сестру. Удивление? Нет, скорее, усталость читалась в нём. – Возвращайся. Первое время посидишь дома, потом выйдешь на учёбу. Ты втянешься, может, в нашей квартире тебе станет легче. – Мне не станет легче нигде. Если ты хочешь, чтобы я вернулась домой – вернусь, для меня это неважно. Лиза всё пыталась прочесть по взгляду Маргариты хоть какие-нибудь её эмоции, но лицо было таким же бесстрастным, как раньше. Ей и правда это было неважно – так же, как и всё остальное. Всё на свете. Что же на самом деле давит на неё – смерть брата или чувство вины за эту смерть? Видимо, то и другое разом. – Пусть это прозвучит банально, но время лечит. Это пройдёт однажды. – Правда? – наконец лицо Маргариты изменилось. Горькая усмешка. Язык пробежался по сухим, потрескавшимся губам. – Я знаю, что всё проходит. Когда мать ушла – прошло. Когда отец уснул – прошло. Кололо, снилось, мучало, но прошло. Но это не пройдёт, потому что больше у меня ничего не осталось. Меня не осталось, понимаешь? Ты можешь сколько угодно говорить о времени и о силе духа, но ты не сможешь понять, как это, когда вырывают кусок из тебя. Вот отсюда. Маргарита хлопнула себя ладонью по груди. – Ты... – было видно, что Маргарите очень трудно подбирать слова. – Ты по-прежнему хочешь стать членом моей семьи. Никогда не пойму. От самой семьи уже ничего не осталось, а ты всё хочешь. – Я и есть твоя семья, хочешь ты этого или нет, – дрожащим голосом сказала Лиза. Она сдерживала слёзы, но знала, что это ненадолго. – Не в том смысле, что мы обе вкладываем в эти слова. Ты всегда была для нас слишком хороша, просто признай это. Ветер усилился. Резкий порыв разметал короткие волосы Маргариты. – Что это значит? Девушка задумалась, прикрыв от натуги глаза и наморщив лоб. Каждое слово давалось ей очень тяжело. – Я могу объяснить, почему ты никогда не смогла бы стать такой, как я, отец или Матвей. И почему это хорошо. – Что ж. – Ты знаешь Андрея даже меньше, чем я… – Это плохой пример, Маргарита! – Нет, послушай. Это ты хотела, чтобы я говорила с тобой. Лиза набрала в лёгкие воздуха и замолкла. Й – Ты знаешь его совсем недавно, но ты смогла довериться ему. Потому что нуждалась в помощи. Он предложил поддержать тебя – ты согласилась. А я так никогда не умела. И Матвей тоже. Потому я так боялась, что нас разлучат – мы ведь ни на кого, кроме друг друга, не могли – не умели – полагаться. Наступило молчание. Ветер нёс по тропинке жёлтые листья, они шуршали у ног девушек и уносились вглубь больницы. – Доверься мне, – Лиза нарушила тишину, и голос её звучал громче и твёрже, чем когда-либо, – если тебе всё равно, просто доверься мне. Я часто ошибаюсь, делаю всё не так, слишком много стараюсь и слишком редко понимаю, в чём дело. Но я точно знаю, что могу помочь, если ты только доверишься мне. – И что я должна сделать? – спросила Маргарита. Ветер стих, и всё стихло. Больница вместе с парком, больными, гуляющими вдоль тропинок, исчезла, растворилась, и остались только они вдвоём, две неродные сестры, стоящие друг напротив друга. – Отпусти его. Лиза сказала это шёпотом, таким тихим, что никто, кроме неё самой, не смог бы разобрать слова, но Маргарита слышала. Слёзы наполнили её глаза, и она опустила веки. Картинки, фрагменты воспоминаний понеслись перед ней. Матвей. Его улыбающиеся глаза, он сделает Карине предложение. Матвей, лежащий в деревянном чёрном ящике, и она, стоящая в чёрном платье среди двух десятков друзей и коллег. Матвей, глядящий на неё из отражения в водной глади. Матвей, горящий на плоту, окружённый белыми цветами, безмятежный и спокойный Матвей. И она – всегда рядом, но всегда одна. Строчки выходят из-под её руки, ложатся на бумагу, прячутся в конверты. Все письма для него. Все слёзы для него. Что же ей теперь делать? – Положись на меня, – тихо сказала Лиза. Мгновение – и она уже обняла Маргариту, а та уткнулась носом в её плечо, пытаясь заглушить собственный крик. Марго казалось, что она кричит очень громко, хотя на самом деле она не издавала ни звука. Тёплые руки Лизы легли на её плечи, прижали к себе, и мир вокруг вернулся: снова светило солнце, снова пели птицы, снова ветер качал улиток на стеблях. Она отстранилась. Лицо Елизаветы тоже было залито слезами, но она улыбалась. Маргарита прошептала: – Выпиши меня отсюда. Я хочу домой.