ПРОСТО. СЛОЖНО. НЕВЕРОЯТНО.

Самая большая человеческая глупость — боязнь. Боязнь совершить поступок, поговорить, признаться. Мы всегда боимся, и поэтому так часто проигрываем. Бернард Шоу Вы когда-нибудь слышали как умирает любовь? Слышали, как люди тихонько роняют слёзы или бьются в истерике, оплакивая потерю? Нет? Правильно. Потому что любовь умирает тихо. Молча, в полном одиночестве. Потому, что к тому моменту её уже по сути и нет, и уже некому по ней скорбеть. Вот именно так и умерла любовь Курта. Она просто испарилась, исчезла без следа, вышла и не вернулась, оставив на память привязанность к шарфам и кофе. Блейна просто не стало. Его не стало в жизни Курта. Слава всевышнему – в которого Курт не верил до срока – Блейн жив, здоров, и у него всё хорошо. Они по-прежнему созваниваются по понедельникам. Хотя бы потому, что понедельник и без того тяжёлый день, и звонок Блейна не сделает его ещё хуже. А Блейн... Ему, кажется, и это нипочём. Ему всегда есть, что рассказать о прошедших выходных, он всегда пышет энергией и жизнерадостностью. Это радует и медленно разрушает Курта одновременно. Но разве он вправе прекратить всё это? Курт не раз мысленно возвращался в тот вечер, слово за словом, вновь и вновь проигрывая тот разговор. – Что с нами происходит, Курт? Почему мы стали чужими друг другу? Когда это произошло? – Я не знаю, Блейн. Я не знаю. – Можешь обнять меня? Они просидели на диване, обнявшись, почти до полуночи. В абсолютной тишине. – Что теперь будет? – спросил Блейн немного хриплым от длительного молчания голосом. – Мы расстанемся, наверное? На время, или насовсем. Я пока не знаю. У тебя будет своя жизнь. Ты сможешь разослать резюме по агентствам не только в Нью-Йорке, ты ведь теперь выпускник одного из самых престижных учебных заведений. А я останусь здесь, продолжу работать у Изабель и буду учиться жить заново. Просто мне хотелось бы знать, что есть вероятность того, что когда-нибудь, мы вновь сможем стать друзьями. Когда-нибудь, когда будем к этому готовы. Если когда-нибудь такое вообще будет возможно. – А если нам не с кем будет скоротать старость, то тогда поженимся на закате лет, у нас будут общие воспоминания и один стакан на двоих под вставную челюсть? Как в слащавых драмах? Что ж, это определённо лучше, чем одиночество в доме престарелых? – немного зло съязвил Андерсон. Он отвернулся, притих на какое-то время, и Курту не нужно было видеть его лица, чтобы понять, что Блейн всеми силами пытается сдержать слёзы. Слишком знакомыми и родными стали за эти годы привычки, повадки, подёргивания плеч и то, как ходила ходуном так много раз целованная точеная линия челюсти. – Курт, это займёт немало времени, если честно, но это то, чего бы я хотел. – Блейн, у нас всё будет хорошо. – Обещаешь? Я могу звонить тебе... как другу? – Обещаю всегда отвечать на твои звонки. А на утро, закрыв дверь за человеком, которого, вчера ещё казалось, любил больше жизни, Курт набрал номер отца. – Пап, Блейн... он ушёл. Я попросил его уйти. Насовсем. – Значит всё-таки ушёл, – нисколько не удивляясь, будто констатируя факт, ответил Бёрт. – Ты знал? – И да, и нет. В прошлый раз, пару месяцев назад, когда вы вместе приезжали домой, Блейн говорил со мной. Он всё надеялся, что что-то изменится, пытался разузнать у меня, что с тобой не так, что тебя тяготит. Он предчувствовал это. И просил у меня прощения. – За что? – За то, что не послушался тогда и всё-таки сделал тебе предложение. Он был у меня перед этим, просил благословения, отческого и дружеского совета. А я... а что я мог сказать? Хоть я и был против и... видимо, не зря. Сынок, вы оба ещё так молоды. У вас столько всего ещё впереди... – Пап, я не знаю, что со мной. Но я просто должен был его отпустить. Должен и всё. У меня нет объяснения этому всему. Последние полгода были ужасны. Мы делили лишь площадь в квартире как соседи. Блейн всё чаще и чаще стал уходить по ночам на диван. Когда я спросил его, зачем, знаешь, что он мне ответил? Что у него бессонница. Папа, бессонница! У Блейна-то? Он же засыпает на любой мало-мальски подходящей поверхности! Он как акула: остановился – умер. Мы стали отдаляться друг от друга. Всё реже говорить о чём-то кроме покупок в продуктовом или оплаты счетов. Будто и не планировали сыграть свадьбу летом после окончания им академии. Пап, мы обещали звонить друг другу. – Не думаю, что это правильно, Курт, – прервал его Бёрт. – По крайней мере, не сейчас. Вам обоим нужно время подумать. Быть может... – Нет, папа, это окончательно. Мы выросли из этих отношений. Это конец. Я отпустил его. *** Спустя месяц Бёрт рассказал Курту, что Блейн жил у них с Кэрол неделю. В комнате Курта. Что он с порога рассказал всё и попросил о помощи. Сказал, что ему нужно время. Время чтобы свыкнуться, время умереть и родиться вновь. Бёрт не мог отказать тому, кого уже давно считал членом семьи. Не хотел отказывать. Блейн помогал ему в гараже, ездил с Кэрол за продуктами и даже перебрал коробки на чердаке, которые давным-давно пора бы выкинуть. Бёрт умолчал лишь о некоторых деталях: о том, что Блейн всю неделю был мрачнее тучи, что под его глазами залегли чёрные тени, что на чердаке он перебирал лишь старые вещи Курта и спал на полу, оставив кровать нетронутой. А ещё через неделю Блейн позвонил Курту. Впервые после расставания. И весёлым, будто бы и не было ничего между ними, голосом, рассказывал о своей теперь уже новой жизни. В тот вечер Курт увидел обновлённый статус Блейна на фейсбуке – "в поиске", прочёл и проигнорировал массу личных сообщений от друзей и знакомых с единственным, лишь в различных формулировках, вопросом "Что случилось?" и задержался взглядом на одном письме. Там не было ни слов поддержки, ни вопросов о произошедшем, лишь грустный смайлик, да имя отправителя – Себастьян Смайт. Но всё это отболело, выплакалось в подушку. Не забылось, но как-то стёрлось, поблекло и лишь немного тянуло, как старая, давно зарубцевавшаяся рана в непогоду. Через несколько месяцев Курт начал отвечать на улыбки и заигрывания парней и даже пару раз попытался сходить на свидание. Безуспешно. Точнее, просто провально. Казалось, будто он вернулся на исходную позицию, к абсолютной убеждённости, что он действительно детёныш пингвина в вопросах флирта и построения отношений на их начальной стадии. Да и с чего бы ему быть экспертом?.. *** К обеду воскресенья на телефон Курта пришло сообщение, не оставляющее сомнений по поводу личности отправителя, потому как называть его принцессой, мог лишь один человек. "Надеюсь, принцесса успеет припудрить носик и к назначенному часу не превратится в тыкву?" М-да, Себастьян Смайт оставался самим собой, даже приглашая его на свидание. Когда ровно в назначенный час ни телефон, ни дверной звонок не подали признаков жизни, Курт забеспокоился. В три минуты восьмого начал нервно расхаживать по комнате, то и дело поправляя шарф и уже сомневаясь в его уместности. В шесть минут Курт был на грани паники. В семь минут на телефон пришло сообщение: "Рапунцель, скинь свои волосы. Конь подан." Спустя тридцать секунд Курт уже стоял внизу у лимузина представительского класса. – Привет. – И тебе здравствовать. А что с шарфом? – вопросительно кивнул головой Себастьян. Только сейчас Курт заметил, что впервые в жизни не глянул в зеркало непосредственно перед выходом, и вот результат: шарф был небрежно намотан на левую руку. Себастьян забрал его, аккуратно расправил и привычным движением легко завязал на шее Курта французским узлом. – Мне нравятся твои шарфы. Садись. Что ж, Себастьян Смайт и тут оставался самим собой, и Курт, решив, что лимит галантности на сегодня исчерпан, самостоятельно уселся на пассажирское кресло впереди. Нет, ну правда, чего он ожидал? Что тот кинется открывать ему дверь, или встретит у подъезда с букетом? Курт осмотрелся в салоне автомобиля. Классический Cadillac с жетоном допуска во все районы Нью-Йорка, приятным ароматом кожаного салона и лёгким цветочным освежителем, смешивающимся с парфюмом водителя и небольшой, закреплённой на передней панели визитницей. Визитки! Карточки конторы, где стажируется Себастьян. – Надеюсь, я не участвую сейчас в угоне авто? – Что? Нет, принцесса. Можешь поздравить, перед тобой штатный сотрудник и новоиспеченный юрисконсульт по бракоразводным процессам. – Ого! Поздравляю. И когда тебя успели повысить? Ведь сегодня воскресенье. – В пятницу вечером, под конец рабочего дня подписал контракт. Курту вспомнилась перчатка Себастьяна, потерянная в кафе и дальнейшие события пятничного вечера... Курт чисто интуитивно глянул на руки парня, что по-хозяйски, со знанием дела, разместились на кожаной оплётке руля – подчёркнуто мужские, с немного тонкими, длинными пальцами, коротко стриженными ногтями удлинённой формы, выдающими человека скорее интеллектуального, нежели физического труда. Но едва заметная деталь выдавала ещё одну черту, которую он прятал от окружающих. Себастьян Смайт имел привычку теребить кожу вокруг лона ногтя. Курт обратил внимание на эту особенность ещё раньше, но только сейчас понял, что за ней таилось – так парень скрывал от окружающих волнение. И сейчас он заметно нервничал. – Это служебная машина. Теперь она в моём распоряжении. – Но я же не клиент, – возразил было Курт и перевёл взгляд с рук парня на лицо. Очки. Себастьян носил очки! Довольно громоздкие, в модной дорогой роговой оправе. Это было немного неожиданно, но Курт просто обязан был признать, что Смайту они шли. Более того это было как-то обескураживающе. Его лицо приобретало выражение некоторой беспомощности и оттенок удивления. Курта осенило о природе извечно хитроватого прищура Себастьяна. Всё дело было в близорукости. Не столь значительной, чтобы требовалась постоянная коррекция зрения, но всё же ощутимой в процессе управления автомобилем. Вот и ещё одна интересная подробность о Себастьяне, которую тот так упорно прятал от окружающих – его фирменное зазнайство порой, когда он игнорировал чьё-либо присутствие в кофейне, ещё в Лайме, и упорно не здоровался, являлось, оказывается, отнюдь не зазнайством, а всего лишь результатом плохого зрения. – Ну, возможно, когда-нибудь... хотя, конечно, лично я предусмотрительно заключил бы брачный договор. У тебя особо ценная коллекция шарфов и обуви. Допустим, носить твои ботинки не очень, а вот на шарфы я бы покусился в случае развода. – Притормози, чтобы разводиться, сначала нужно заключить брак. – Со мной? Принцесса, а ты не боишься выйти замуж за консультанта по бракоразводным процессам? – Учитывая, что время позднее, и мэрия уже закрыта, а до Вегаса далековато, то сегодня мне опасаться нечего. – В таком случае ужинать? *** А время действительно лечит, думал Курт, сидя за столиком небольшого уютного ресторанчика с лёгкой ненавязчивой музыкой и приглушенным освещением. Сегодняшний вечер вполне мог бы сойти за настоящее свидание. Собственно, это и было свидание. Ну, по крайней мере, Курт сам именно так окрестил приглашение Себастьяна, а тот не стал менять формулировки. Когда, как и обещал, почти не опоздав – потому что несколько минут сложно считать опозданием – он явился воскресным вечером, Курт решил не уточнять ни откуда у Себастьяна его номер телефона, ни кто дал парню его адрес. В конце концов, эта информация не была тайной за семью печатями, и ей обладал довольно обширный круг лиц, что, тем не менее, не умаляло заслуги Смайта в её поиске. Хотя, вероятнее всего, это была Сантана. Лопес – единственная из их общих знакомых числилась в "друзьях" и у него, и у Себастьяна. О да, к стыду своему, Курт должен был признать, что изучил от и до всю информацию, что имелась в социальных сетях. И нет, он отказывался называть это как-либо, кроме "простого интереса", прекрасно осознавая при этом , что интерес уже давно перешагнул за рамки "простого". Себастьян весь вечер был сам не свой. Он то нёс невообразимую ерунду, перемежая её пошлостями, то вдруг притихал, извинялся и становился самим собой, тем Себастьяном Смайтом, который открылся Курту в последние несколько месяцев. По-видимому, сложившаяся между ними двусмысленность тяготила не только Курта. В остальном, ужин прошёл на высоте. На обратном пути Смайт предложил угостить Курта самым лучшим кофе в Нью-Йорке. Они около получаса колесили по закоулкам на другом конце города, потом ещё минут десять нарезали круги вокруг квартала в поисках свободной парковки. Когда, наконец, стало понятно, что парковочных мест нет и не предвидится, Себастьян остановился посреди дороги, вышел, велел Курту сесть за руль и ещё пару раз объехать вокруг. Вернулся он с двумя стаканчиками кофе. – Иногда я специально приезжаю в эту кофейню. – Тебе не кажется, что мчаться на другой конец города ради чашечки кофе – не самое разумное решение? – спросил Курт поудобнее устраиваясь в пассажирском кресле. – А ты попробуй. Курт сделал глоток. – Это не мокко, который обычно выбираю я, и ты об этом знаешь, но, должен признать, что это лучший латте из тех, что я пробовал в Нью-Йорке. Смайт победно заулыбался. – Я жил здесь неподалёку раньше и был завсегдатаем заведения, а потом переехал. Я даже купил себе кофемашину и выпытал у бариста все секреты, но всё равно выходит какое-то гадкое пойло. – Видимо, бариста оказался на редкость устойчив к очарованию Себастьяна Смайта. – Я умею быть милым, но бариста – девушка, к сведению. *** Припарковавшись неподалёку от дома Курта, Себастьян, не дав тому опомниться, выскочил из машины и, галантно отрыв дверь, предложил ему руку. – Прошу, принцесса. Вернул на место в целости и сохранности. – Спасибо, мой рыцарь, – спаясничал Курт, переходя на французский, и присел в шутливом ответном реверансе. По дороге к подъезду он всё задавался вопросом, так что же это было? Простой дружеский ужин в честь получения Смайтом работы, или всё же свидание? – Спасибо за прекрасный вечер. Он был идеальным, особенно кофе, – первым начал Курт. – Подожди, – встрепенулся Себастьян, – я сейчас. Курт терялся в догадках, о чём же таком важном вспомнил или наоборот забыл Смайт, глядя, как тот бегом умчал к машине. Он переключил внимание на носки своих ботинок и вернулся в реальность только тогда, когда под нос ему сунули небольшой букет разномастных полевых цветов. – Это тебе. Цветочный аромат в салоне автомобиля вдруг приобрёл вполне себе материальное воплощение. – Я не знал, какие ты любишь... они не так банальны как розы. Курт поднял глаза и накрыл своей рукой руку Себастьяна сжимающую букет. В ту же секунду он почувствовал поцелуй на губах. Лёгкий, трепетный и нерешительный. Это было неожиданно. Нет, не то чтобы Курт не предполагал такого варианта развития событий, наоборот, прекрасно отдавал себе отчёт, к чему всё идёт. Но, тем не менее, здравый смысл отказывался воспринимать действительность, потому как это был не кто иной, как Себастьян Смайт, в то время как сердце кричало: "Рискни!". И Курт рискнул. Он ответил. Сначала столь же нерешительно и робко, но понемногу, улавливая ритм и приспосабливаясь к нему, Курт сам попросился языком в рот Себастьяна, который немедленно приоткрылся, и теперь уже куда-то пропала вся нерешительность, будто её и не было вовсе. Рука Курта прочно обосновалась на шее парня, большой палец выводил всё новые и новые витиеватые узоры на его щеке, в то время как языки боролись за первенство, зубы сталкивались, грозя причинить боль, интенсивность движения губ всё набирала и набирала обороты, норовя перерасти в полнейшее безумие недетского рейтинга прямо посреди улицы, хоть и в нечётком, но освещении тусклых фонарей. В какой-то момент Курт прочувствовал руки, что бродили по его спине. К нему давно никто не прикасался вот так: ощутимо сильно, требовательно, страстно, горячо. Он издал на выдохе стон – чистейшее, ничем неприкрытое желание. Себастьян замер и прервал поцелуй. " Опять. Уже второй раз," -- с тревогой пронеслось в голове Курта. Но парень лишь разлучил их губы, оставшись стоять, прижимаясь лбом к его лбу, тяжело дыша, и обжигая и одурманивая этим теплом дыхания Курта. – Прости. – Это ты прости... – начал было Курт, но на его губы лёг палец Смайта, заставляя тем самым замолчать. – Пожалуйста, прошу тебя, дай шанс всё сделать правильно... хоть раз... Это были совсем не те слова, что уже боялся услышать Хаммел. Себастьян говорил что-то о времени, правильном темпе, который был ему зачем-то нужен. Курт всё понимал холодным рассудком, но тело, объятое нестерпимым желанием, требовало иного. Незамедлительно. Но если Себастьяну Смайту нужно время, то Курт даст ему его. Когда Себастьян затих, Курт в ответ легонько поцеловал палец, всё это время, лежавший на губах и не дававший ему ответить. Себастьян облегчённо вздохнул, но его по-прежнему трясло и определённо не от холода, впрочем, как и Курта. – Могу я позвонить завтра? – Не только. Я оставлю тебе повод для встречи, – с этими словами Курт зажал под мышкой букет, стянул с себя шарф, обмотал его вокруг шеи смущённо улыбающегося Смайта, заправил кончик за воротник и лукаво поинтересовался: – До завтра, рыцарь? – До завтра, принцесса.