Заставь меня захотеть

Когда Питер снова говорит, что должен уехать по работе, Айзек хмурится, прикусывая щеку с внутренней стороны, откладывает ручку, не замечая, что она скатывается со стола на пол, и, вздохнув, старательно не смотрит на Питера. Пора привыкнуть, вообще-то: Хейл стабильно раз или два в месяц уезжает на пару дней, но Айзека каждый раз, когда он слышит об этом, накрывает мутной, вязкой, аконитово-болезненой волной ревности. Доходит до того, что мелко трясутся пальцы, что рот наполняется кровью из-за прокушенной щеки или прикушенного языка. Питер, зная об этом, предупреждает Айзека о подобном непосредственно перед тем, как уехать, чтобы не травить себя запахом необоснованной, горькой до тошноты ревности. Лейхи порывисто поднимается из-за стола, подходя к мужчине, молча обнимает, на несколько мгновений вжимаясь лицом в изгиб шеи, принюхиваясь, запоминая. Вполне возможно, что когда Питер приедет, от него будет пахнуть чужими духами, мужскими или женскими, но к этому юноша привык. Старший волк дразнит его, изматывает, заставляет волчонка терять контроль в попытке заклеймить, подмять под себя, подчинить и забрать себе всего его. Неудивительно, черт возьми, что Айзек наконец-то оформил всю эту ежемесячную ревность в четкое желание вцепиться в холку более сильному хищнику и вмять его в постель, утопить в своем желании его тела, его подчинения, его согласия принадлежать. Но Питер пока не согласен, Айзек - не готов требовать, а теплый запах с цитрусовыми нотами - все, что есть у Лейхи на ближайшие две ночи. Но когда Хейл возвращается, маленький глупый волчонок, никак не желающий превращаться в настоящего взрослого волка, скулит от восторга, потому что Питер не ждет удобного рейса, всегда возвращается первым же, прилетая в час ночи, в пять утра, в три часа дня. Рвется домой, но не в квартиру, а к Айзеку, и от этого волчонок захлебывается щенячей радостью, потому что это похоже на Питера - однажды не вернуться в собственный дом, оставить любовника в странном гнетущем одиночестве, и вернуться через год, два, сверкая ослепительно-беззаботной улыбкой, или не вернуться вовсе. Но Хейл возвращается раз за разом, наскоро смывает с себя пыль, чужие взгляды и прикосновения и опускается на постель рядом с волчонком, который мгновенно льнет к нему, ненавязчиво скользя губами по влажной после душа коже. Тело оборотня напряжено, и мальчишка вдавливает пальцы в сплетения мышц, разминая, толкает мужчину на спину, нависая сверху, крепко сжимая коленями бедра. Айзек чувствует, что ему это позволено - позволено притереться всем телом, провести языком вдоль шеи, мимо чуть дернувшегося кадыка, к подбородку; позволено жарко дышать в приоткрытые губы, проводить когтями вдоль ребер, царапая, причиняя боль - тягучую, томную, пробирающую сильное тело сладкой дрожью. Питер никогда не звонит из командировок, и Айзек скучает по его голосу: хрипловатому от зарождающейся страсти, низкому, гипнотизирующему. Еще больше юноша скучает по его стонам, и сейчас, получив мужчину в свое распоряжение, делает все, чтобы их услышать - глубоко насаживается горлом на рельефный от набухших вен член, плотно сжимает губы, усердно сосет, втягивая щеки, двигаясь размеренно-ровно, дразняще, показывая любовнику, что не даст ему кончить только от таких ласк. Питер тянет юношу к себе, жадным голодным поцелуем сминая влажные солоноватые губы, рыча, вгоняет когти в тонкую кожу бедер, сжимая, собираясь перевернуться, подминая волчонка под себя, но Айзек рычит в ответ, осаживая удивленного хищника золотым отблеском радужек, давит на плечи, заставляя лечь, тяжело и беспокойно дышит, не отводя взгляда от спокойных в своей естественной голубизне глаз, от расширенных зрачков, на обратной стороне которых таится зверь, в любой момент готовый вцепиться в глотку, рвануть клыками изначально хрупкое тело, получить от этого удовольствие и удовлетворение. Перестань быть жертвой, и получишь награду? Лейхи усмехается этой мысли про себя, медленно обнимая губами свои пальцы, тщательно вылизывая, смачивая вязкой невротичной слюной, в то время, как Хейл медленно и даже нежно водит когтями по коже под ребрами, оставляя быстро исчезающие розово-алые росчерки на нездоровой белизне. Питер задумчив и, самую малость, насмешлив, как и всегда терпелив, немного, как и всегда, жесток. Кровь копится на совсем неглубоких порезах, когда Айзек приподнимается, упираясь одной ладонью в постель возле виска мужчины, и заводит вторую за спину, чуть вздрагивая от непривычного ощущения собственных пальцев в себе. Широкие теплые ладони гладят изогнутую, дрожащую поясницу, вскинутые, напряженные ягодицы, мужчине явно нравится устроенное представление, он мягко оглаживает запястье юноши, заставляя того двигать рукой в неспешном ритме, давит, заставляя войти глубже, и Айзек хрипло стонет, сгибая в себе пальцы, поглаживая гладкие горячие стенки мышц. Лейхи медленно отводит от себя руку, вжимаясь раскрытым ртом в щеку любовника, сжимает ладонью его член, направляя в себя, приподнимаясь, чтобы видеть лицо мужчины. Айзек опускается медленно, недостаточно растянутые мышцы плохо поддаются напору, и проникновение приносит непривычную уже боль, но она вполне стоит возможности мягко уложить ладонь на горло слегка изогнувшегося оборотня и наблюдать за подрагивающими ресницами, за чернильно-синими разводами, расцветающими в радужке. У Айзека закатываются глаза и мышцы паха сводит почти болезненной судорогой, стоит ему принять член полностью: ощущения куда более острые, чем в любой другой позе, почти странные, юноша невольно прижимает ладонь к своему животу, надавливая, вздрагивая от тихого и спокойного голоса Питера: - Двигайся, или окажешься на спине. Айзек послушно приподнимается, затем вновь опуская бедра, неловко цепляется пальцами за плечи мужчины, хрипло, болезненно зарычав, и тут же удивленно распахивает глаза, чувствуя, что боль уходит - Питер тянет ее себе, одновременно причиняя новую, отвлекая впивающимися в кожу когтями, заставляя двигаться. У юноши плывет перед глазами, воздух, вышибаемый из легких каждым движением, отказывается наполнять их вновь, ладони дрожат, и бедра двигаются в неровном медленном ритме. У Айзека не было какого-то четкого плана, ему казалась не вполне вероятной даже сама возможность, что помешанный на контроле Питер позволит оседлать себя, забирая инициативу; Айзек хочет что-то сказать тихо рычащему от удовольствия мужчине, но не может: горло сводит спазмами от сталкивающихся в глотке стонов и рыка. Юноша немного расслабляется, начиная получать привычное удовольствие, едкой, сладкой кислотой растекающееся по венам, небрежно запускает пальцы в волосы Питера, сжимая, оттягивая, заставляя того, выгнувшись, упереться затылком в постель, подставить молодому хищнику пугающе беззащитную шею. Айзек забывает о себе, о своих ощущениях, он тонет во внезапной толике покорности, проскользнувшей в движении вервольфа; волчонок жмется губами к открытой шее, целуя и вылизывая, прихватывая клыками, задорно урча, как щенок, получивший желанную добычу. Движения его становятся более плавными, ритмичными, ладони, скользящие по телу оборотня, уже не дрожат, умело лаская, на чуть смуглой шее старшего оборотня одно за другим расцветают темные пятна засосов, и юношу почти трясет от невозможного сплетения физического, эмоционального и просто эстетического удовольствия. Питер предупреждающе впивается кончиками когтей в бедра, когда Айзек замедляется, стараясь отсрочить собственный оргазм, и мальчишке приходится прикусить до крови губу, чтобы сдержаться. Густая алая жидкость отдает в поцелуе металлом, солью и сладким привкусом бурлящего удовольствия, и Айзек пропускает момент, когда Хейл рывком приподнимается на локтях, начиная двигаться сам, резкими, глубокими толчками вбиваясь в горячее, жаждущее этого тело. Лейхи стонет имя мужчины, почти судорожно обвивая его шею руками, сильнее сжимая его бедра своими, сильнее сжимая его в себе. Жесткие движения неумолимо толкают к краю, к разрядке - ослепительно яркой, судя по тому, что уже сейчас, еще только в преддверии оргазма, темнота под закрытыми веками расчерчивается яркими вспышками, наркотическими узорами, тело дрожит, каждой клеткой требуя прикосновения рук, но происходящее - не до конца то, чего хотел Айзек сегодня, и он истерично-жалобно шепчет, касаясь губами кромки уха Питера: - Не запрещай мне... не... позволь, пожалуйста, Питер, я хочу видеть, хочу видеть тебя... Лейхи вскрикивает, отрезвленный болью, когда Хейл мстительно загоняет когти в тело, снова откидываясь на кровать, выгибаясь, не отводя взгляда от восхищенных, ярко-золотых глаз волчонка. Непривычная, неожиданная красота Айзека сейчас завораживает: неравномерные пятна румянца, лихорадочно прикушенные губы со свежими каплями крови, влажно блестящие глаза, прилипшие ко лбу волосы... Питера пробирает несвойственной ему нежностью, даже сквозь туманящую разум пелену подступающей разрядки, и этой странной смеси ощущений, вкупе с тихим, почти жалобным стоном волчонка, вполне достаточно, чтобы кончить. Питер видит, как расширяются зрачки его мальчика, почти полностью заливая желтую радужку чернотой, успевает зафиксировать в памяти его восхищенно-торжествующее лицо, перед тем, как прикрыть глаза, давая себе насладиться истомой, омывающей мышцы. Айзек отпускает себя следом: просто перестает терзать губы клыками, не сводя взгляда с Хейла, и позволяет долгожданному удовольствию волной прокатиться по телу. Юноше хочется просто упасть, прижаться к сильному тренированному телу, отдаться послеоргазменной слабости, но он находит в себе силы, чтобы аккуратно соскользнуть на постель, чуть поморщившись ощущению стекающей по бедрам спермы. Питер сыто рычит, расслабленно наблюдая за молодым волком, никак не реагирует, пока тот стирает с его кожи густые белые капли собственной спермы, и только после этого тянет юношу к себе, целуя. Айзек с готовностью принимает ленивую, тягучую ласку, устраиваясь рядом, медленно проводя ладонью по груди мужчины. Поцелуй выходит странным, необычным, прерывистым, но долгим, и волчонок еле сдерживает разочарованный вздох, когда Питер вынуждает его отстраниться. Оставленная удовольствием истома уже успела истереться из выражения голубых глаз, поблескивающих привычной ехидцой, а Айзеку лень идти в душ, он вполне может себе позволить полежать еще немного рядом, послушать очередную ехидно-насмешливую тираду. Все равно любое ехидство сейчас будет защитной реакцией поступившегося контролем волка, и Айзек вполне готов дать беспокойному зверю возможность восстановить статус-кво в собственных глазах. Но Питер молчит, рассеяно перебирая пряди курчавых волос, и Айзек не выдерживает, тихо, но вполне отчетливо для оборотнического слуха произнося: - Скажи что-нибудь... - Зачем? - мгновенно и так же тихо отзывается Хейл. - Мне будет спокойнее, - Айзек краснеет до кончиков ушей, смущенно прижимаясь губами к плечу мужчины. - А ведь я не хотел язвить, ты сам меня вынудил, - мужчина негромко смеется. - Хорошо, я готов признать, что ты способен доставить удовольствие не только когда стонешь подо мной. - Прозвучало ужасно, мне кажется, - Айзек фыркает, действительно чувствуя спокойствие от этих слов, и ему не нужно смотреть на Питера, чтобы понять, что на его лице цветет торжествующая ухмылка. - Но ты ведь знаешь, что этого мне мало. Я хочу от тебя большего, Питер. И получу. - Самоуверенный мальчишка, - оборотень резким движением взъерошивает влажные от пота кудри, и Айзек чуть морщится, недовольно заворчав. - Ты ведь не запрещаешь, - Питер в ответ молчит, слегка прищуривая хитрые глаза, а Айзек безуспешно старается сдержать улыбку. - Ладно. Два часа ночи - так себе время для ужина, но, если хочешь, все в холодильнике. Я в душ. И мне разогрей, ладно?