Наш маленький, но большой мирок.

      –Дедушка, а почему мы живем в лесу, а не где-то в городе, как тетя Ратсу?       Дедушка поморщился, в сторону выдохнул дым от сигары и перевёл на неё свой почти снисходительный, но задумчивый взгляд. Поколебавшись мгновение, он потрепал её по волосам, растрёпывая лохматые волосы, тем самым окончательно испортив труды мамы, а затем хрипло и проникновенно начал говорить:       –Городские люди не любят нас, Курапика.       И замолк, более ничего не говоря. Почему?!       –Дядя Сатоши тоже городской, он сам мне говорил об этом, а нас не ненавидит! – упрямо поджала губы девочка, недовольно откидывая руку деда со своей головы. Она не понимала почему дедушка каждый раз такое говорил про тех, кто жил в городе. Разве они что-то сделали им, чтобы их не любили?       Взгляд деда стал чуть более раздраженным, чем был до этого.       –Потому что он другой, – нахмурившись пробормотал он, после чего вновь закурил и тяжело выдохнул дым. – Он принял нас, потому что полюбил твою тетю, Миратсу, однако даже ему не хватило смелости остаться жить среди нас. Перенял некоторые наши традиции – это да, но все равно решил увезти твою тетю подальше отсюда. Пусть он нас не ненавидит, но опасается – это совершенно точно. Он даже не захотел становиться одним из нас, хотя большинство из тех, кто женится или выходит замуж за наших собратьев всегда стремятся стать одними из нас. Трус он, Курапика. Даже ненавидеть не умеет толком, просто взял и украл мою дочку мне в пику. Ублюдок мелкий.       Курапика обиженно надулась: дядю она любила очень сильно, точно также как и тетю, а слушать злые слова деда в их адрес было очень обидно. Она-то знала, что дядя Сато не плохой, и не трус, как говорит дед, а очень даже смелый и добрый человек. За другого её тетя бы просто не вышла замуж, насколько капризной и упрямой была сестра мамы.       –А остальные люди похуже этого дурака будут, – продолжил говорить старейшина, недовольно поглядывая на нетерпеливо сидящую на месте внучку. – Трусы по жизни, они боятся даже собственной тени. А каждого, кто по их мнению отличается от других, тихо ненавидят и обсуждают за спиной.       –Но мне не кажется, что.... – тут же запротестовала она и осеклась, увидев насколько сильно потемнел и потяжелел взгляд деда.       Она его не боялась, но она его опасалась. Мама говорила, что это нормально и сама она будучи в её годах чувствовала тоже самое к своему отцу, который тогда был ещё более свирепый и строгий, но девочке легче от этого не становилось. Бояться оставаться наедине с тем, кого она должна любить, было страшно. Намного страшнее недовольства старика и его постоянных угроз, которые ей часто казалось, он бы непременно выполнил, если бы родители вовремя не заступались за неё.       –Курапика, – по коже пробегает табун мурашек. – Ты, как будущая глава клана должна понимать, что все люди, которые не несут в себе нашу кровь – наши враги. Даже если поначалу они тебе улыбаются и хвалят тебя, только им стоит узнать о том, кто ты такая и что ты серьезно отличаешься от них, они покажут свой жуткий нрав и захотят тебе причинить вред. Очень много вреда. Болезненного и жуткого.       С каждым словом мороз по коже усиливается, всему телу становилось всё холоднее, а сердце начинало биться всё сильнее от страха. Она не боялась дедушку, просто... ей было страшно. Его слова были злые, мрачные, а взгляд пугал пуще страшилок, которые любили рассказывать ребята постарше. В такие моменты вспоминалось, что дед был тем, кто заведовал их кланом до мамы, а ещё, что про те времена многие взрослые говорят шепотом и с частой оглядкой по сторонам.       –Ты должна знать, что если тебе когда-то придется выбирать между людьми из внешнего мира и своим кланом, ты должна выбирать клан, а не тех людей. Они все те ещё жуки, придуриваются легкомысленными и добрыми, а потом вставляют тебе нож в спину. Хватит считать весь мир хорошим, тут есть зло, а зло – это те, кто не есть твой клан.       В глазах невольно застыли злые слезы. Это было не так.       Дядя Сатоши рассказывал ей замечательные истории из жизни, в которых ему помогали те, от кого он никогда не ожидал помощи. Рассказывал о том, как познакомился с её тетей, как привыкал к клану и почему он решил помочь тете уйти отсюда, даже если старейшина был ожидаемо сильно против. А тетя Ритцу говорила какой Сатоши классный, рассказывала о причудливых людях из внешнего мира, которые пусть и были плохими, но к своим друзьям относились очень заботливо и трепетно. И много смеялась. Так же громко и развязно, как сам старик смотрел на всех осуждающим и недобрым взглядом.       Все взрослые хоть и говорили, что ей рано ещё туда идти, но никогда не говорили, чтобы она всех тамошних людей заранее ненавидела и опасалась. Внешний мир был красив, а люди там пусть не были самыми добрыми на свете, но они были хорошими. Может не все, но...       Почему дедушка решил, что он во всем прав?       –Ты злой и глупый старик! Ты ошибаешься! Все не так! Я докажу тебе, что всё, что ты говоришь – это глупости и предрассудки! Старый дурак!       Пусть она его страшится, но защищать тех, кого она любит – она умеет. *** Курапике было стыдно. Злость за несправедливые издевательства над Пайро уже позабылась, осталось лишь скользящее на периферии сознания чувство стыда. Пересматривая воспоминания она понимает, что все шло слишком гладко, чтобы не понять, что где-то зарыт подводный камень. Будь она немного осмотрительнее, то заметила бы слишком неестественное поведение тех людей – из всех троих надрывался лишь один, тот самый главарь троицы, который ударил Пайро. Остальные молчаливо стояли в стороне, лишь поддакивали в нужных местах, но никак не трогали их, будто не хотели ввязываться во все это. Не то, чтобы она так просто простила того мужчину, но, теоретически, он пострадал ни за что. Он просто старался заработать себе денег, хотя и таким неприятным, жутким и гадким способом. Курапика его не поддерживала, никак не сопереживала, – в конце концов именно из-за него у Пайро теперь красуется шишка чуть выше левого уха, – но не могла не признать, что по большей части виновата её семья. Нет, не семья, а её клан. Дед специально все подготовил, чтобы она не прошла экзамен. –«У него это получилось, черт возьми.» Подготовил людей, которые смогут выполнить всю грязную работу за него. Наверняка бы поговорил с любым соклановцем, которого она бы выбрала и приказал бы ему сделать все так, как он говорит. Тогда ни у кого бы не было ни единого шанса возразить и не подгадить ей во время выполнения экзамена. Хе, а она тут вдруг решила выбрать Пайро и Кураму, вот уж новость для него это была! Они-то, будучи детьми, были одними из тех на кого влиять он не имел права. –«Старый дурак. Ненавижу.» Наверно много заплатил, раз уж тот мужчина на себе кожу рвал, чтобы выполнить все вплоть до последней мелочи. Он никогда не жалел средств, чтобы сделать что-то наперекор другим. Вечно говорил про правила, моральные принципы, правила поведения и снова правила. Одни правила. Вечные, долгоживущие, глупые правила, которые дед защищает словно бы они были ему дороже семейных уз. Хотя почему «будто бы»? Все так и было. Чтобы убрать или упростить хотя бы одно из правил, которые он тщательно вбил в головы своего и всех последующих поколений вплоть до маминого, маме и папе приходится воевать практически со всем кланом. С дедом в том числе, ведь он всегда стоит на своем, хотя это не правильно. То, во что он верит – не правильно, так всегда говорит мама, а Курапика ей верила. –Курапика, – Курама осторожно тянет её за рукав, заглядывает ей в глаза, а когда встречается с её глазами частично вздрагивает всем телом. Курапика со жгучей обидой думает, что младшая сестра могла бы делать не так явно, ведь сидят же совсем рядом. Однако тут же вспоминает, что она ещё совсем маленькая, – даже по сравнению с самой сероглазой, – и тут же проглатывает горький комок обиды, стараясь не думать о полных страха глазах сестры. Курама её испугалась. Из-за того, что она не сдержалась и показала то, что обычно прятала ото всех. Папа говорил ей всегда сдерживаться, чтобы она не поранила кого-то из соклановцев-одногодок или ребят чуть-чуть постарше её, забирал с совместных с ними тренировок и вручал её другим учителям, намного старше её, которые никогда не позволяли ей навредить им. Скорее уж это они вредили ей, но она никогда не жаловалась. С ними ей было приятно находиться, в то время как с одногодками ей было банально скучно. И чуточку обидно. –Ты.. как ты это сделала? – неожиданный вопрос срывается с уст сестры, заставляя её несколько сильнее сжать поводья. – Я даже заметить не успела, как ты его повалила на землю. А потом.. – голос становится слабее, тише, будто Кураме неловко говорить об этом. – Он закричал, а ты... не останавливалась, даже когда я тебя просила остановиться. Почему? Ты меня не слышала? – нет, не то чтобы она её не слышала, просто.... просто она не могла, не хотела остановиться. – Ты говорила, что хочешь, чтобы он умер... Зачем тебе это было нужно? Это же плохо... когда люди умирают... Когда люди умирают всем всегда плохо – это каждый в клане почувствовал на себе, когда недавно умер один из их старших братиков. Курапика молчала, упрямо смотря вперед и крепко сжимая зубы, чтобы не проболтаться. Если она сейчас откроет рот, то просто скажет, что чуть ли не до оцепенения тогда испугалась, когда кулак приближался к её другу, хотя она должна была немедленно встать и закрыть Пайро собой. Скажет, что впервые побывав в драке с человеком из внешнего мира, она вдруг осознала, что поблажек больше не будет и ей прилетит крепко, тяжело и жутко болезненно. Она банально испугалась боли и настоящего противника. Сейчас, сжимая сбитые костяшки пальцев она понимает, что была жутко наивной и глупой. Боли бояться не надо, боль пройдет, а вот осознание, что ты не успел помочь, хотя мог – будет грызть долго, болезненно, доводя до нескончаемых слез и желания стать на колени перед другом, чтобы он просил её за слабость. Она старше, сильнее, папа называет её своей гордостью, а она так просто забоялась и не успела помочь другу. И это её называют будущей главой клана? Стыдно. Ей безудержно стыдно, должно быть у неё щеки красные точно также как и её глаза. Стыдно. Она завалила тест, подставила друзей, и впервые увидела человеческие эмоции, которые трудно было назвать позитивными. Из-за того, что она не сдержалась, из-за того, что её глаза покраснели, из-за того, что она такая дура, их гнали из города, называя монстрами и красноглазыми демонами. Их всех, хотя цвет глаз изменился только у неё: глаза Пайро, точно также как у испуганной до дрожащих коленок Курамы, так и не покраснели. –«Почему я такая дура?!» – чуть ли не с отчаянием подумала она, с трудом удерживая себя от того, чтобы не заплакать. –Почему они нас прогнали? – одновременно с её мыслями вдруг продолжает задавать вопросы сестра. – Те люди нас не пускали, они даже ударили Пайро, я не понимаю, разве мы виноваты? А ещё.. – Курапике серьезно хочется закрыть уши руками, чтобы перестать слышать эти вопросы и перестать мгновенно отвечать на них у себя в голове. Слова полные страха и ужаса не выходят из мыслей, крутятся будто заезженная пластинка, а перед глазами периодически встает взгляд Сахисы-сан – испуганный, полный ужаса и неверия в происходящее. Она боялась. Эта добрая и хорошая бабушка боялась Курапику. –«Хватит!» – с болью кричит у себя в голове, губами повторяя это слово словно молитву, пытаясь успокоиться и перестать все так болезненно воспринимать. Дед... да, он готовил её к тому, что во внешнем мире её будут ненавидеть. И он сделал все для того, чтобы это случилось. – «Ненавижу!» –..почему они нас назвали красноглазыми демонами? Разве демоны это не мифические существа из сказок, которые нам рассказывают старшие братики? Кусая губы, ей хочется, чтобы Курама замолкла хотя бы на секунду и перестала задавать вопросы. Неужели так трудно понять, что она не в состоянии отвечать на них, черт?! Руки, крепко обвитые вокруг её талии резко сжимаются и тянут на себя, вынуждая чуть-чуть откинуться назад. Пайро кладет голову ей на плечо, носом прижимается к её волосам и начинает тихо говорить, так, чтобы было слышно обоим: и ей, и Кураме. На душе становится чуть-чуть легче, хотя она все равно понимает, что это ненадолго – только Пайро разожмет руки и уберет подбородок, перестав говорить своим тихим, успокоительно-мягким шепотом, она вновь начнет себя корить за то, что не защитила друга. А пока она вслушивается в его голос и едва заметно расслабляется, понимая, что друг здесь и он в порядке. Её милый, добрый, храбрый, очень умный, самый лучший на свете друг. –Нас называют красноглазыми, потому что когда наши эмоции выходят из под нашего контроля, наши глаза краснеют, хотя я бы предпочел слово «алеют». Алый цвет, например, заката, мне кажется намного красивее, чем тот же красный красочный цвет, – он тихо хихикает, тем самым вызывая улыбку на губах обоих девочек. Курама нетерпеливо ерзает в седле, ожидая услышать что-то новое от друга. – Так вот, однажды папа мне сказал, что если наши глаза алеют из-за гнева, то мы обретаем невероятную силу. Курапика нам это доказала, верно? – с улыбкой обращается он к подруге, которая тут же застенчиво фыркает. –Ты.. дурак. Разве это повод для гордости? – недовольно бурчит себе под нос она, но тут же подпрыгивает на месте, вскрикивая от боли. – Ай, за что?! Пайро, отплевавшись от волос попавших ему в рот при укусе, тут же растягивает губы в озорной улыбке: – А это чтобы ты не раскисала. Чего ты такая грустная? Разве ты что-то сделала плохого? Нет, нет и ещё раз нет. По-моему ты великолепно доказала, что ты отлично дерешься. Он же даже понять не успел когда ты его в первый раз ударила, Пика! Гордись этим, ты же завалила большого мужчину из внешнего мира. Это же безумно круто! Боль в шее от укуса заменяется какой-то странной легкостью в теле. Нет-нет, шея все ещё болела и скорее всего у неё там будет большой синяк, но... Пайро не злился на неё. Он не думает, что она действовала опрометчиво, не желает осудить за то, что из-за неё их так отвратительно выгнали, чуть ли не пинком под зад, не хочет прекратить их дружбу за её слабость и трусость. Он... восхищается ею. –«Спасибо..» –А почему нас выгнали? – вновь возвращает их к былой теме голубоглазая, поторапливая. – Нэ, Пайро, сестренка? –Потому что наши глаза и эта странная сила их пугают, – пожимает плечами мальчик, будто это само собой разумеющееся. – Это неестественно, что глаза у людей такого красивого и меняющегося цвета, как у нас. Вот они и завидуют нам, у самих-то таких красивых глаз нету, – в голосе друга ясно слышится самодовольство, и отчасти Курапика его понимает: быть другим, особым, не таким как все остальные – льстит. Но неужели плата за то, что они такие необычные – это страх? Она не хочет каждый раз при использовании собственных глаз слышать в свой адрес «монстр», «сгинь» и «лучше бы она не рождалась». Она не хочет видеть в глазах тех, кто ей симпатичен и мил страх и ужас, который в какой-то момент может смениться тем самым чувством, о котором говорил ей дед: ненависть к необычному. От мысли, что её может кто-то ненавидеть в груди все покрывается толстой корочкой льда, сворачивается в дрожащий комок и тихо рыдает. –Я... – слова даются с трудом, очень тяжко признавать, что все, за что она боролась последние пару лет – это все было ненужной глупостью, но... – Мне кажется, что мне пока и правда не стоит выходить во внешний мир, ребята. Оба друга ничего не говорят, и она уже думает, что её поняли, что поддерживают её решение, когда Пайро резко дернул её за волосы, а младшая сестра метко ударила её локтем под ребра. От неожиданности и ещё более неожиданной боли она почти отпускает поводья, теряет концентрацию и начинает заваливаться набок, начиная выпадать с седла, но виновники её неудавшегося падения хватают её в четыре руки и возвращают на место. –Это не так! – тут же кричит сестра, зло, с дичайшей обидой вглядываясь ей в глаза. В голубых глазах застывают капельки слез, а сама девочка с силой сжимает кулачки у груди, от злости готовая её снова ударить, если вдруг понадобится. – Не говори глупостей, бака! –Вот именно, – тут же поддерживает младшую Курута Пайро. – Ты прошла тест и теперь обязана отправиться путешествовать точно также, как охотник Дино. Используй полученный опыт, и больше не поддавайся на чужие провокации. Неужели ты все ещё хочешь оспорить тот факт, что то через что мы сегодня прошли – было хорошим для нас уроком? –Да о чем вы все?! – с неожиданной злобой рычит девочка, особо болезненно принимая свой проигрыш ненавистному старику. – Я проиграла! Мои глаза покраснели и теперь будут в таком состоянии долгое время! Хватит издеваться надо мной, дураки! Я не прошла этот чертов тест! Ей почти физически больно от всей той досады, что скопилась в ней за все время их короткой поездки. Дед поступил нечестно, подстроил все так, чтобы разозлить её, и самое главное – смог. Она разозлилась, побила человека, показала многим свои глаза, её выгнали словно бешеного зверя из города! –Курапика... –... –Курапика, ты чего? –.... –Курапика, ну, пожалуйста, заговори со мной... –Чего тебе? – обиженно. –Возьми его, – аккуратно передавая небольшое зеркальце, просит друг, и ей ничего не остается кроме как принять протянутую вещь. Курапика фыркает. Ну да, конечно, будто зеркало ей что-то другое покажет, кроме того, что она итак уже знает! – Посмотри в это зеркало, пожалуйста, – она могла бы привычно заупрямиться, сказать, чтобы друг перестал издеваться над ней, но что-то толкает её послушаться Пайро и посмотреть в зеркало. Она удивленно застывает – привычный светло-серый цвет, без каких либо проблесков алых оттенков. –К-как... – в голову не лезут слова. – Как... так..? Курапика загривком чувствует, как друг самодовольно усмехается. – Как так получилось, что твои глаза нормального цвета? Или почему то лекарство, что нам дал старейшина не подействовало? – услужливо подсказывает он, потерявшей дар речи подруге. Курама тихо хихикает в ладонь. –Все просто, Курапика, – важно кивнув самому себе, ухмыльнулся мальчик. – Помнишь как баночка с лекарством упала, когда я её забирал? На самом деле она упала не из-за того, что я очень уж неуклюже её взял, а из-за того, что я специально её уронил. Кто же мог подумать, что совершенно случайно в тот момент у меня будет находится точно такая же баночка с глазными каплями? Бедный я не мог никак определить какая из них та, которая нам было нужна и я, естественно, совершенно случайно, взял не тот пузырек. –И.. что же мы закапали? – не в силах толком говорить от ошеломительной новости, шокировано шепчет Курапика, резко дергая на себя за поводья, тем самым останавливая обоих пико. –Должно быть мои глазные капли, – скромно потупив взгляд, невинно улыбается Пайро, после чего быстро добавляет, начиная махать руками в разные стороны. – Ах, не поймите меня не правильно, дорогие мои подруги! В вас я ни капельки не сомневался, просто день раньше я подслушал разговор старейшины с нашим дядей Риком. Они все так красочно описывали, что я не удержался и решил сравнять наши силы, подменив лекарство на мои глазные капли. –То есть, они... В глазах все потемнело от жгучей обиды на деда. Он втянул так много людей, даже их вредного дядю Рика, чтобы не дать ей пройти этот тест... Зачем? Он же прекрасно знает сколь многое для неё значит этот тест. –Они первые начали жульничать, – с сожалением закончил за ней мальчик. – Но, Курапика, ты не.. Неужели он так сильно её ненавидит? Если нет, то за что он так с ней? –Не надо, Пайро, – справившись с накатившими слезами, прежде чем оные успели покатиться по щекам, тихо пробормотала девочка. – Не надо, правда, ты итак уже так много сделал для меня... Не надо больше говорить ничего, я сама справлюсь с этим, – она осторожно вздыхает, подавляет в себе несколько всхлипов и продолжает. – Он поступил нечестно, втянул невинных людей в то, во что никто не должен был быть втянут. Я... я не оставлю все так просто, я расскажу об этом маме с папой, а они поговорят с дедом. А в то время как они будут решать, что делать с ним, я буду путешествовать по миру и... найду тебе доктора, который поставит тебя на ноги в мгновение ока, – ей приходится через силу улыбнуться, чтобы не расстраивать обеспокоенного её словами и тихим поведением друга. Несмотря на то, что Курама сидит совсем рядом и все слышит, несмотря на то, что Пайро в темноте мог даже не видеть её лица, несмотря на все, что произошло в последние два дня... –Пайро, – всю благодарность и любовь, которую она испытывает к верному и доброму другу невозможно передать никакими словами: – Спасибо... За все. Она обнимает его так сильно, как только может и чувствует, что ей возвращают те же объятья, только сильнее. Он мальчик, это нормально, что физически он сильнее, но... Она все равно его будет защищать и помогать во всем, как делает он сам для неё. В тоже время осознание, что собственный дед делает ради нее намного меньше хорошего, чем Пайро, причиняет почти физическую боль.