Наш маленький, но большой мирок.

Ночь всегда была её любимым временем суток. После девяти вечера всё начинало медленно стихать, весь кипишь соклановцев, которые вечно делали очень важные, несомненно, невыносимо скучные, дела, сходил на нет. Знакомые лица переставали быть такими напряженными или озабоченными, взрослые расслаблялись, расправляли плечи так, будто сбрасывали с себя весь накопившийся за день груз, и начинали расходиться по-домам: кто шел к знакомым, кто к себе домой, зная, что его ждет семья, кто выходил из деревни, наслаждаясь абсолютной тишиной природы. Курама была одной из тех, кто шел домой – ей было всего лишь восемь лет и она не имела никакого права гулять дольше установленного родителями времени. Приходя домой, она проводила пару часов в компании мамы, папы и сестры, после чего послушно шла в свою комнату, чтобы переодеться и лечь спать. Но не всегда. Иногда она совсем не хотела спать или просыпалась в середине ночи, когда даже любимая сестра спала и будить её было чуть-чуть совестно. В такие моменты ей было немного грустно, но поделать она ничего не могла – она стыдилась идти к маме с папой спать, хотя знала, что они против ничего не имеют и даже с радостью встречают Курапику, когда она просто так приходит к ним, заявляя, что спать сегодня будет у них. Изредка Курама завидовала белой завистью сестре, потому что сама такой наглой не была. Будь она такой, то наверняка сама бы справлялась со многими вещами, которые великолепно выходили у всех ребят её возраста, а у неё нет. Но она была достаточно тихой, иными словами недостаточно смелой, когда находилась среди чужих, поэтому ей часто приходилось прибегать к помощи сестры или родителей. К сожалению, из того, что у неё, правда, выходило хорошо, было лишь умение рисовать, которому её по-секрету научил папа. Во всем остальном она была обыкновенной посредственностью, ничем не выделяющейся и теряющейся на фоне выдающейся во многом сестре. Сестре, которой безумно нравились её маленькие достижения, которая всегда её поддерживала и не отходила от неё ни на шаг с самого маленького возраста. Курама не знала, было ли это честно с её стороны и не нужно ли ей было попытаться оттолкнуть сестру от себя, – это было бы правильно по всем законам клана и осуждающим взглядам старших, которые она, в отличии от сестры, всегда замечала, – но всё внимание, которое должно было быть обращено на соклановцев, было уделено одной ей. В такие моменты ощущение важности, эдакой значимости, которое делает её на пару ступенек выше, она ощущает особо сильно. Она клянется всеми известными святыми: ей это нравится. –Что ты здесь делаешь, Ку..? Курама подрыгивает на месте, не ожидая услышать сонный голос за своей спиной. –..сестра? – затравленный взгляд голубых глаз выдает её страх: она совсем не желала быть замеченной, но если уж такое бы произошло, она бы пожелала, чтобы это был кто-то из родителей, а не сестра. Курапика сонно потирает зажмуренные глаза, пытаясь немного прояснить картинку перед глазами, после чего зевает в расслабленную ладонь – всё это выдавало то, что она только-только проснулась. Голубоглазая покрывается стыдливым румянцем, надеясь, что сонно-блуждающий взгляд сестры не заметит этого, после чего подрывается с места, желая тут же проскользнуть мимо старшей и уйти с крыши, чтобы скрыться от расспросов «почему ты здесь?», «как долго ты тут находишься?» и «что случилось?». Она не хотела, чтобы за неё переживали – только не сестра. Хватит, она уже не маленькая, сама справится с собой и неожиданно накатившими на неё чувствами. Она не хотела портить сероглазой настроение, не хотела, чтобы она поняла причину её покрасневших глаз, не хотела проговориться, что совсем не хочет, чтобы сестра уходила, не хотела, не хотела, не хотела! –Постой, – ей преграждают единственный путь к выходу, проворно закрывают дверь и более разумно, – менее сонно, – смотрят в глаза, – Ты... плакала? –Нет, – быстро, слишком быстро, чтобы сестра поверила, отказывается, после чего начинает тут же корить себя за излишнюю поспешность, – Я вышла подышать воздухом... мне не спалось просто.... По слегка растерянному, удрученному и взволнованному взгляду она понимает – ей не верят и не понимают, почему прямо в лицо лгут. –Это из-за меня? – этот вопрос бьет, как пощечина, столь прямо и честно он был задан. И столь виноватым тоном, понимающим, проклятье, тоном. Курама не знает, как старшая умудряется быть такой проницательной, сама она никогда не понимала, чего именно от неё хотят люди, терялась, неловко оступалась, смущалась и падала на ровном месте. А Курапика была другой: её было крайне трудно смутить, а сама она была довольно нагла, чтобы лезть к другим в душу, пытаясь понять что-то, что одной ей было известно. Младшая Курута сдается под этим напором, хорошо зная, что даже попытайся она утаить что-то от сестры, она всё равно заставит её высказать всё, что тревожит. –Прости, Пика... – она прячет взгляд по челкой, с ужасом осознавая, что к глазам подступают непрошеные слезы, которые с головой сдают её ошеломленной Курапике. Естественно, она же всегда старалась никак не тревожить её, замалчивала о своих проблемах с дедом, не желая портить её со старейшиной хрупкие отношения, защищала от особо наглых соклановцев, готовых посмеяться над её безрукостью... Она столько всего делала для её защиты, а в итоге оказалось, что причиной слез младшей стала сама, – Прости... я... Слезы быстро стекают по покрасневшим от стыда щекам, плечи содрогаются, не выдержав нагрузку, исходящую от сдавленных всхлипов, которые с каждым мгновением становились всё громче. Она, честно, не хотела плакать перед сестрой, но не выдержала этого взволнованного взгляда родных глаз. Курама была настолько жадной, что, зная, насколько важен для сестры завтрашний день, – день её отбытия, когда она впервые окунется во все радости внешнего мира, – заранее начала оплакивать будущее отсутствие сестры так сильно, будто бы это был не праздник, а чья-то смерть. –Ты же.. ты завтра уходишь... сестренка, – получилось несколько жалко, не так, как хотелось произнести эти слова, – ..и-иди спать... ты не должна... быть уставшей.. з-завтра... Она хотела, чтобы Курапика осталась здесь, с ней, и они бы обе продолжили мечтать о том, как они однажды выйдут во внешний мир и начнут путешествовать, исследуя каждый закоулок, каждое интересное местечко, существующее где-то далеко от из родного дома. И её обнимают. Неожиданно сжимают в объятьях, гладят по спине, лохматят волосы, шепчут что-то полное извинений, заставляющее её всю содрогаться из-за новых волн рыданий, которые она была совершенно не способна остановить. Она оказалась не готова выдержать даже недолгую разлуку с сестрой, и это ужасало похлеще того, что Курапика, наоборот, была с легкостью готова отречься от неё, пусть и на короткое время. А ведь чем старше она будет становиться, тем дольше её не будет – она будет желать увидеть, почувствовать всё, что содержит в себе внешний мир, и для этого будет уходить в долгие, длительные походы. Те самые походы, о которых они все вместе мечтали ещё пару месяцев назад, сидя прямо здесь, на этой крыше, и увлеченно разглядывая звезды в небе, считая сколько их и гадая какие рисунки они образуют. Это было невыносимо. –Прости... Прости.... Прости... Прости... Прости.... Прости... Прости...... На следующий день Курапика отказалась уходить из селения, сказав, что не полностью подготовилась к своему отбытию. Родители, нашедшие их ночью, когда старшая была уже сама на грани истерики, из-за того, что не способна успокоить Кураму, которая так переживает по-причине её скорого уезда, очень понимающе отнеслись к её решению. Вместо намеченного плана семья провела весь день вместе, не обращая внимания ни на кого другого. Днем позже, когда сестра уезжала, Курама радостно улыбнулась ей и помахала на прощание рукой. И лишь когда Курапика скрылась с её глаз, она кинулась в объятья мамы и папы, рыдая навзрыд – она держалась, как могла. *** Шесть недель. Шесть долгих, страшных и мучительных недель без сестры. Что может быть хуже? Время для неё тянулось медленно, так тягуче, что первые дни она с трудом справлялась с периодическими наплывами слез. Истерики, как после ухода сестры, у неё больше не было – на этом спасибо. Мама помогала ей как могла, уделяла даже больше внимания, чем раньше, разговаривала с ней очень ласково, по-матерински нежно, и даже сидела с ней ночами, рассказывая истории из своей жизни, чтобы дочка не имела времени на мысли о том, что где-то очень далеко ходит Курапика. Без Курамы. Это помогало, правда, помогало, но... одиночество и тоска всё равно мелькали в голубых глазах. Без Курапики на неё обращали намного меньше внимания сверстники, часто просто проходили мимо, успевая лишь поздороваться с ней, а потом куда-то уходя. Это, отчего-то обижало, внося смуту в сознание. При сестре всё было по-другому: посторонние люди и общение с ними – казались совсем ненужными атрибутами, на которые можно было не обращать должного внимания. Почему же сейчас всё казалось другим? Она должна была делать всё сама и это было непривычно. –Утра, Курама, – бодрый голос Пайро заставляет её привычно улыбнуться. То, что не полностью всё изменилось в её уютном мирке, неимоверно радовало: лучший друг сестры, который был совсем не обязан проводить с голубоглазой свое время, решил не изменять привычный распорядок дня и продолжал общение с ней. –Привет, – покрепче прижимая к груди любимый блокнот, полный её и папиных рисунков, весело кивает она, – Ты снова идешь к братику Афуро? –Именно, – подтверждает её слова друг, после чего морщит нос и добавляет, – Я не ожидал, что он такой строгий, когда начинает кого-то учить. Его тренировки часто бывают очень болезненными, после них я просто с ног валюсь от усталости. Признаюсь, Рама, это реально жутко! Курама смеется, с весельем посматривая на жалующегося шатена, который иногда делал безумно смешные лица, будто пытаясь передать ей всю его усталость и негодование, которое он чувствовал идя на очередные вечерние занятия. Несмотря на всё это показушное недовольство, она знала, что друг был только рад тому, что его оценивают не как калеку, а обыкновенного ученика, от которого требуют усилий столько, сколько от обычного сверстника. Он сам, когда ему несколько недель назад предложили немного подтянуть физическую форму, попросил, чтобы к нему относились по-нормальному, и был искренне доволен сложившейся ситуацией, какой бы тяжелой и даже вредной для его здоровья она не была. Он понимал, что серьезно расслабился за то время, пока составлял компанию Курапике в библиотеке, поэтому предложенная старшим братом помощь ему была только на руку. Ему было достаточно одного раза, когда подруге пришлось его защищать, поэтому он не хотел повторения истории, и старался стать сильнее, несмотря на вечные слезливые просьбы матери не нагружать свое тело. Плевать. Когда вернется Курапика, он не хотел выглядеть в её глазах слабаком. –И вовсе это не смешно, – приглаживая растрепанные волосы бормочет шатен, после чего по-доброму улыбается, – А ты куда идешь? Разве на сегодня у тебя не свободный день? –Я к маме, – хвастливо сверкает белозубой улыбкой она, – Она обещала, что проведет весь день со мной, а под конец дня мы пойдем за папой, чтобы забрать его у дедушки. И, – замолкает, оглядываясь по сторонам, чтобы удостовериться, что рядом никого нет и никто их не услышит, – Они уже пару дней спорят о чем-то, поэтому я собираюсь сегодня вынудить папу рассказать мне причину. Обещаю, что если это будет что-то стоящее, то расскажу тебе! –Классно! – не сдерживает радостного вздоха мальчик, – Ой, я.. слушай, я опаздываю, мне надо быстрее идти к учителю, а не то он разозлится, – он виновато улыбается, будто почувствовав, как огорчилась младшая из-за его слов. Но сделать он ничего не мог, он итак слишком сильно задержался здесь. –Ничего, – находит в себе силы весело улыбнуться Курама, – Завтра поговорим, хорошо? – шатен согласно кивает, понимая, что после сегодняшних занятий вряд ли сможет сегодня сам, на собственных ногах, прийти к себе домой, не то, чтобы идти к младшей подруге, которая живет в противоположном от его дома, месте, – Тогда до завтра! –До завтра, – махает ей рукой мальчик, после чего кинув на голубоглазую задумчивый взгляд, оборачивается и уходит. Тайное обещание Курапике, чтобы он позаботился о её сестре и не давал ей почувствовать себя одинокой, давило сильнее, чем поначалу казалось. Однако, он уверяет себя в том, что ничего не случится, если он сейчас уйдет и ничего не скажет девочке напоследок. У него будет достаточно времени поговорить с ней потом, когда самому не нужно будет торопиться, а они оба не будут стоять на улице привселюдно. Всё в порядке. Курама проводит его долгим взглядом, вплоть до тех пор, пока он не скрылся за одним из домов, после чего огорченно вздыхает – она безумно хотела, чтобы друг остался здесь и уделил ей ещё немного внимания, но понимала, что не имеет никакого права на это. Он так трудится, старается изо всех сил, чтобы укрепить свое здоровье, а она... Она, не делавшая толком ничего особого, не стремящаяся к какой-то определенной цели и не имеющая желания что-то делать в одиночестве, просто не могла останавливать Пайро на полпути к его цели. Ей ничего не остается, кроме как послушно ждать пока вернется сестра, а друг не скажет, что имеет немного времени, чтобы поиграть с ней. Это же так просто – ждать. Ждать. Когда она добирается до дома, видит родные, изощренно выгравированные на древесине двери, округлые загогулины, ей становится чуточку легче. Привычные вещи успокаивают намного больше, чем собственные мысли, последнее время тревожно метающиеся в черепной коробке, создавая невыносимый шум на закорках сознания. Ощущение этой «привычности» дарит спокойствие, сравнимое лишь с теплыми объятьями мамы. Умиротворение. Тишина. Счастье. –Я дома~, – громко тянет гласные, с гулким удовольствием в груди слыша тихий шум из кухни – первый признак того, что там кто-то находится. Второй же признак был приятный запах чего-то вкусного, щекочущего обоняние и заставляющее в предвкушении облизывать губы. От этих запахов в животе начинает тихо, совсем коротко, урчать, вынуждая признать собственный голод. Мама готовила просто замечательно. –С возвращением, дорогая, – с дразнящей улыбкой на губах приветствует её женщина, умелыми движениями расставляя посуду на стол, – Сегодня твой папа задержится и не придет обедать, поэтому я накладываю только на двоих. Садясь за стул, девочка только пожимает плечами: она и не питала особой надежды на присутствие отца, поскольку знала, как много навалилось работы на него в последнее время. Из-за того, что мама решила проводить побольше времени с ней, пытаясь помочь перебороть тоску по старшей сестре, она передала часть своей работы мужчине. Насколько Курама знала, папа принял это легко, так как давно упрашивал жену не нагружать себя так сильно, как она это делала. –Иди помой руки и поменяй одежду, еда всё равно ещё не готова полностью, поэтому ты ничего не пропустишь. Курама отрицательно помотала головой и, сделав грустное лицо, жалобно протянула, – Я устала, можно я это сделаю после еды? –Хорошо, – с легкостью соглашается мама, после чего с веселыми искорками в глазах добавляет: – Можешь здесь сидеть, сколько захочешь. Кушать ты, всё равно, будешь, после того, как хотя бы помоешь руки. –Ты злааая, мааам! – потирая глаза, вредно тянет слова девочка, после чего под насмешливым взглядом матери спрыгивает со стула, направляясь к выходу из кухни. Пререкаться с мамой было бессмысленно – она, также как Курапика, твердо стояла на своем, поэтому уж лучше было после первого отказа сделать то, что просят. Лениво обмыв ладони, а также сходив за чистой одеждой, в которой она обычно ходит по дому, когда не собирается никуда выходить из дома, и одев её, она босыми ногами пробегается по теплым коврам, с забавой избегая острые углы стен или находящиеся на её пути предметы. Ступни приятно щекотали мягкие материалы, а мысль, что будь она чуть более неосторожной, несколько забавных фигур вылепленных из глины упадут на пол, рискуя разбиться, щекочет нервы. Это было настолько весело, что не засмеяться от чувства собственной важности, из-за того, что она может решать, что будет с этими маленькими фигурками, было просто нереально. Поэтому она громко смеется, кружась вокруг глиняных скульптур, тем самым вынуждая выглянуть из кухни заскучавшую маму. Женщина прижимается плечом к косяку двери, с нежностью разглядывая придумавшую новую игру дочку, думая о том, не напомнить ли ей, что еда уже готова и её осталось только разложить по тарелкам. Неожиданный грохот, пугающе громкий и долгий, обрывает счастливый смех. Заставляет замереть на месте. Обернуться и посмотреть на маму, желая тут же сигануть к ней в объятья, но только увидев её лицо замереть на месте, боясь даже пошевелиться: с лица женщины давно сошла ласковая улыбка. Синие, спокойные, холодные и сосредоточенные глаза вдумчиво выискивают что-то, разглядывая окна. Они смотрят, анализируют и замораживают своим холодом, пугая чем-то особым, что есть на где этих глаз. –Ма..м? Напряженная поза женщины, её нахмуренные брови и гробовое молчание пугают до боли в животе. –Прочь отсюда. Курама недоверчиво вскидывает брови, не веря, что столь жесткий тон вообще существует в лексиконе матери. Она открывает рот, чтобы спросить, что происходит, из-за чего мама так резко разозлилась, но её грубо перебивают: –Живо! По резкому тону матери Курама понимает – что-то не так, или.. нет, всё не так. Женщина резко хватает дочку за руку, с легкостью поднимает её к себе на руки – голубоглазая даже не понимает, что происходит, настолько быстро двигалась она, – и живо выпрыгивает в одно из открытых окон, почти до боли прижав тело дочери к себе. Новый взрыв, на этот раз неподалеку от их дома, заставляет женщину ругнуться сквозь зубы при приземлении на ноги, и сильнее обнять глубоко задышавшую от накатившего страха девочку. Она не понимала, что именно происходит, но по воздуху передавшийся ей ужас и чьи-то крики переполнили её до краев. –Проклятье, там пожар, – сухо шикнула женщина, напряженно прислушиваясь и приглядываясь к окружающему миру. – И уже сражаются. Черные и красные всполохи – дым и огонь, – перемешались, создавая что-то пугающе-божественное, несущее в себе нечто смертельное. Кровавое. Но оно было ещё далеко от них, и стремилось ввысь, к небу, захватывая ближайшие ветви возвышающихся деревьев: огонь распространялся с чудовищной скоростью, захватывая всё больше и больше пространства. Фью! Вовремя отскочив в сторону, женщина пропускает мимо себя что-то летящее на высокой скорости в её сторону, которое тут же врезается в их дом, с грохотом проламывая собой стену. Выдохнув воздух сквозь зубы, она резко перешагивает пробитую стену, колючим взглядом всматривается в пыль и тут же сдавленно охает, быстро опуская дочку на пол. Это был не снаряд. Совершенно точно не он. Проклятье! –Вставай, Рик, – быстро, с угрожающе-властными нотками в голосе, выговаривает она, в миг блеснув полностью алыми, огненного оттенка, глазами. – Нет времени лежать без сознания, ты мне нужен, Рик. И мужчина, сдавленно рыча сквозь зубы слушается её голоса, с трудом приподнимает голову и сплевывает красный сгусток крови в сторону. Морщится от боли в ребрах, но встает, нетвердо держась на ногах, кидая расфокусированный взгляд на женщину с ребенком. Было видно, что он плохо понимает происходящее из-за пережитого удара, но всё равно терпит боль и слушается твердого женского голоса. –Забирай Кураму, Рик. Надежно скрой её от чужих глаз, спрячь, чтобы никто не нашел её, – схватив мужчину за ворот кофты и очень близко притянув его к себе, чтобы он смотрел ей прямо в глаза и никуда больше, быстро зашептала Натсу. – Я вижу, что ты не в состоянии сражаться, поэтому слушай меня и делай то, что я тебе сказала, Рик. Не смей мне перечить, ты меня слышишь, Рик? –Д-да... л-лед..и, – хрипло бормочет он, с трудом передвигая языком. – Б-будьте осторожны... Они напали... внезапно... Мы не успели... вас пред..упредить... Прос...тите... – он с трудом переводит взгляд на съежившуюся от страха Кураму, полностью оцепеневшую от ужаса, сковывающего всё её тело. Запах крови так и разил от соклановца, а те жуткие колющие порезы вдоль его живота и груди вызывали в ней ни с чем несравнимые ощущения жути. От капающей на пол крови хотелось громко, отчаянно и очень долго кричать. –Я ухожу, оставляю тебе её. Головой отвечаешь за неё, понял, Рик? – серьезно посмотрев на придерживающего голову мужчину, спрашивает обладательница золотистых волос. Рик кивнул головой, после чего Натсу развернулась. –М-мама! – с ужасом вскрикнула Курама, после чего тут же схватила женщину за край рукава, когда поняла, что она развернулась, чтобы бросить её тут. – Мама! Не уходи, прошу тебя! Мне страшно! – слезы быстро текли по лицу, но она не обращала на них внимания, даже не пыталась их вытереть, испуганная внезапным решением мамы бросить её. –Тсс, – присев на корточки и крепко обняв дочку, тихо зашептала алоглазая. – Дядя Рик тебя в обиду не даст, ты можешь расслабиться, малыш. Он знает одно место, где тебя совершенно точно не найдут, поэтому слушайся его и когда он туда посадит тебя, не смей уходить до тех пор, пока кто-то из нас не скажет тебе выйти, хорошо? – несмотря на успокаивающий шепот, Курама совсем не верила маме, испуганная до потери пульса. – Тихо, малыш, всё будет хорошо, мама сейчас пойдет туда и разберется во всем-всем. А там и папа мне поможет. Всё будет хорошо, вот увидишь. С улицы раздался гулкий детский крик, вынудивший женщину метнуть последний, полный молчаливого сожаления, взгляд на дочку и тут же сорваться с места. –«Не уходи. Не уходи. Вернись. Мне страшно. Почему ты ушла? Мне страшно. Мама. Мама. Мамочка. Мне страшно. Мама. Мама!» Пол под ногами задрожал. –Проклятье... – в отчаянии прошептал себе под нос мужчина, со злостью узнавая знакомое движение земли. – Девчонка, живо ко мне! – в эту же секунду рыкнул Рик, резко подхватывая её дрожащее тельце, садя себе на спину и быстро выскакивая из полуразрушенного дома, – Держись... крепче... – под аккомпанемент очередного взрыве, напрочь подорвавшего большую половину дома, он громко кашлянул, сплевывая очередной сгусток крови. – Дерьмо соб..бачье! Да чтоб вас всех... черти подрали заживо! Проклятые пауки! Курама неверяще распахивает глаза, не веря, что место, где они с мамой пару мгновений назад так весело проводили время, с ужасающей легкостью было разнесено в щепки, оставляя за собой лишь горящие остатки здания. С задушенным всхлипом, она крепко прижимается к сильной спине дядюшки, не веря, что всё это происходит на самом деле. Краем глаза она замечает странное кипешение со своей левой стороны и... –Пригнись! Пуля пролетает прямо над ухом девочки, оглушая своим свистом и вызывая полную глухоту на это левое ухо. Задевает. В ушах, помимо невыносимого гула, стоит чужой смех. Радостный. Веселый. Счастливый. Она точно также смеялась недавно. Весь мир превращается в безумную кашу кровавых брызг и гулкого ужаса. –Девочка, эй! Курама, ты меня слышишь?! Взгляд пытается сфокусироваться на чьем-то лице – не получается, слишком больно. –Сиди здесь и никуда, повторяю, никуда, не смей идти! Точно, это её дядюшка Рик. –Я должен идти, понимаешь? Историк, очень вредный и не сильно жалующий Курапику, считающий её своей вечной проблемой. –Не издавай звуков, сиди тихо! Кровь, слишком много крови она видит позади Рика. Всё красное, нечеткое, и воняет. –А ты... дядя? Металлический привкус во рту пугает так сильно, что она снова начинает истерически всхлипывать. –Со мной... – мужчина колеблется, услышав очередной вопль боли откуда-то позади себя, – ...всё будет.. хорошо, девочка. Двери перед ней закрываются так быстро и громко, что она не успевает понять, когда именно оказалась в кромешной темноте. –«За что?! Что происходит?! Почему?!» Она видит и, одновременно, не видит ничего. Она боится дышать, страх сковывает дыхание и горло, а дрожь не переставая изнуряет оцепеневшее тело. Она не слышит ничего, и в тоже время... каждый сиплый вздох... каждый отчаянный крик... каждую мольбу о пощаде.... Она слышала всё. –«Мама... где мама?! Папа, мама?! Пайро! Кто-нибудь! Мама! Папа!» Она хотела кричать, но из горла не вырывалось ни звука. Ей страшно, больно, в груди тяжело и тревожно. Ей больно. Больно. Больно. Больно! –«Помогите! Пожалуйста! Мама! Мама! Мама! Больно!» Агония была долгой, противной, жалящей каждый кусочек её тела, заставляя сдавленно всхлипывать, болезненно извиваться на месте и долго, протяжно, кричать навзрыд. Больно.

«Проклятые пауки!» «Вы за всё поплатитесь!» «За что?! Мы же ничего не сд..!» «Будьте прокляты!» «Прокляты!» «Больно!» «Ненавижу! Я убью тебя!» «Прокляты!» «Прошу! Прошу, только не её!» «Умрите, твари!!!» «Умоляю...!» «Папа! Мама! Нет!» «Не трогайте их! Нет!» «Проклинаю вас, сволочи!!!»

–Ой, а это ещё кто тут у нас? Малышка, ты чего тут спряталась? Тебя было трудно найти, детка! Алые глаза широко распахиваются от ужаса.

«.........спаси меня, сестра.»