Глава одиннадцатая
30 июля 2014 г., 04:01
— Это сюда надо положить, сестра?
Курапика оторвалась от сортировки книг, затем потёрла глаза и пару раз моргнула, чтобы избавиться от разноцветных кругов перед глазами. Переведя взгляд на Кураму, она наткнулась сначала на очередную стопку учебников у той в руках, прежде чем разглядела саму девочку.
Увидев пару знакомых корешков, похожих своей цветовой гаммой и названием на те, которые она какое-то время назад отложила в сторону, Курапика озадачено нахмурилась.
— Да, думаю всё же сюда.
Курама с облегчением положила тяжёлую стопку книг на пол по левую сторону от старшей сестры. Разминая онемевшие от тяжести пальцы и запястья, девочка заинтересованно посмотрела на вернувшуюся к делам Курапику.
— Что делаешь?
Курапика неопределенно пожала плечами, не отрываясь от чтения написанного на задней обложке очередной книги.
— Сортирую книги по заданным Микото… — Курута на секунду замерла, пытаясь припомнить необходимый суффикс, который используют по отношению ко взрослым во внешнем мире. — …-сан жанрам. По её словам многие книги были перемешаны между собой, поэтому нужно быть аккуратным, чтобы не перепутать куда необходимо положить новый учебник.
После многочисленных поправок от посторонних ей пришлось признать, что лучше не привлекать к себе лишнего внимания отсутствием приставок к именам. На неё часто обращали много ненужного внимания, когда она забывала об этом, а при том, что рядом была почти немая Курама такое внимание было нежелательным.
В те дни у Курамы порой случались панические атаки, которые ослабляли её здоровье сильнее любой болезни. Она переносила с большим трудом большие скопления людей, не говоря уже о моментах, когда к ним проявляли интерес и начинали что-то спрашивать. Чтобы избегать подобных последствий, Курапике прошлось срочно учиться не выделяться, вести себя тихо и не делать ничего, чего бы не сделали другие люди на её месте.
Это было сложно, но тот период был в принципе очень тяжёлым.
Изменить свои привычки и манеру разговаривать было трудно, вечно хотелось перейти на привычную речь, но её бы никто не понял. На сегодняшний день единственный человек, который все ещё владел языком её семьи и желал пользоваться им, это была она сама.
При потере памяти младшей сестры, её способность говорить на родном языке также была потеряна, а Курапика так и не решилась заставить Кураму выучить его. Она боялась напомнить ей о чем-то, что вернуло бы ей память о дне, когда пришла Призрачная Труппа.
— Каждая стопка, — она указывает рукой на усеянный низкими и высокими книжными стопками пол. — …имеет собственный жанр. На данный момент тут есть около двух стопок по десять книг, содержащих в себе сборники новелл некоторых писателей-новеллистов. Вот эти три стопки, — очень высокие стопки, выше даже головы Курамы на сантиметров двадцать. — …это современные романы, написанные в течение последних десяти лет. Те шесть стопок, которые позади тебя, это романы более раннего издательства, с начала прошлого века и по его окончание.
По мере её слов глаза Курамы увеличивались, а под конец девочка даже приоткрыла рот от количества перебранной старшей сестрой литературы. Затем её щеки покрылись едва заметным стыдливым румянцем. На самом деле, она уже чувствовала себя довольно уставшей, хотя толком ничего особенного ещё не успела сделать за этот день.
— Эм… я… может могу тебе чем-то ещё помочь? — неуверенно спросила Курама, в руках теребя краешек длинной спортивной туники бледного голубоватого оттенка. — Я просто уже закончила делать то, что ты мне сказала, поэтому я подумала, что может я смогу тебе чем-то помочь…
Курапика мягко улыбнулась, стараясь приободрить девочку. Она всё понимала, поэтому никогда не пыталась нагружать её слишком сильно, беспокоясь за её здоровье. То, что младшая решила работать вообще не нравилось ей, так как Курута считала, что это ещё слишком трудно для неё. Однако, Курама слишком сильно хотела этого, чтобы в очередной раз отказать ей в этом маленьком капризе.
В принципе, Курапика часто ловила себя на мысли, что очень многое позволяет, когда девочка начинала канючить и капризничать. Отчасти это навевало воспоминания о детстве, когда весь клан старался угодить младшей сестре, называя её маленькой принцессой и теребя за пухлые щечки… но та Курама значительно отличалась от нынешней.
— Я сама справлюсь, — решительно отказалась Курапика, обведя взглядом просторное светлое помещение, по периметру которого лежали высокие многоэтажки из книг. В центре комнаты стояли уже сложенные аккуратными стопками рассортированные книги, готовые к тому, чтобы занять свои места в пустующих стеллажах. — А ты отчитайся перед Микото-сан и немного отдохни, ладно?
Сегодняшняя работа была очень подвижной и Курапика волновалась, справится ли тело младшей сестры с такой нагрузкой. Изначально они обе должны были собрать большую часть всех книг, разбросанных по всему второму помещению библиотеки. Затем переносили их в другую комнату — ту, в которой они сейчас находились, а тогда уже требовалось рассортировать всё принесенное.
Однако, Курама всё ещё не слишком хорошо читала, да и глаза не могла напрягать слишком долго, поэтому этой работой пришлось полностью заняться Курапике. Когда у неё были готовы уже отсортированные стопки книг, Курама переносила их во второй зал библиотеки и возвращала всё на нужные полки.
— Хорошо… — Курама слегка поморщилась, расстроенная от того, что не могла помочь хотя бы чуточку больше. Нахмурившись, она секунду постояла о чём-то думая, а потом резко подскочила к Курапике, чмокнула её в щеку и лишь тогда убежала из комнаты, со словами: — Ну и ладно, пойду отдыхать! И ты тоже не слишком задерживайся, сестра!
Курапика осторожно коснулась поцелованной щеки и удивленно посмотрела вслед убежавшей девочки. Неожиданный порыв младшей сестры осел приятным грузом на сердце, из-за чего вскоре на губах заиграла мягкая улыбка.
(Громкий хлопок в ладоши, счастливая улыбка и смех родителей. Папа схватил свою младшую дочку на руки и закружил её в воздухе. Мама засмеялась, утверждая что тоже так хочет, а отец в ответ лишь дерзко улыбнулся и заявил, что она слишком толстая для этого.
Курапика рассмеялась почти до слез, когда мама кинула в папу подушку, закричав что-то о свиньях. Курама продолжала улыбаться и весело повизгивать, когда отец поднимал её слишком высоко в воздух.)
Курапика резко выдохнула, помотала головой из стороны в сторону и попыталась сосредоточиться на книге у себя в руках. Надо было не теряться в воспоминаниях, а заняться делом. Особенно сегодня, когда был столь трудный рабочий день, ведь им пришлось заняться вторым залом.
Первое помещение они, к счастью, уже успели привести в рабочее состояние за две долгие недели интенсивной работы.
Это был большой зал, который все посетители видели при входе в библиотеку. Он находился сразу позади регистрационного стола, где Дариа — ассистентка Микото-сан, пришедшая сюда работать пару месяцев назад — записывала все имена посетителей, которые к ним приходили.
Оказалось, что ужасное захламление во всех помещениях библиотеки и запрещенное посещение были вызваны недавно произошедшим землетрясением. В течении недели толчки повторялись несколько раз, окончательно разрушив давно не подлежащее ремонту здание.
Многие полки с книгами обвалились, некоторые стеллажи попадали, штукатурка в некоторых местах обвалилась… чтобы всё убрать, починить и рассортировать, раскладывая по своим местам сотни упавших книг, необходимо было много времени и желания.
Директор библиотеки пришла в ужас от этого ужасного погрома и потратила круглую сумму на ремонт стен и замену поломанных деревянных шкафов, которые стояли здесь десятилетиями и успели обветшать. Вызвала рабочих, чтобы всё старое поменять на новое, только-только купленное. Вызвала грузовики, чтобы увезти поломанное старье и сдать в утиль, чтобы его сожгли где-то за городом.
Всё это стоило баснословных денег для уже не молодой женщины, которая уже очень долгое время заведовала всем в передавшейся ей по наследству библиотеке.
Многие её бывшие сотрудники ушли, сказав, что чтобы всё разложить по местам потребуются слишком много усилий. Хотя по большему счёту всё произошло из-за их не самой высокой зарплаты, которая в связи со всеми растратами уменьшилась на пару сотен дженни. Это была временная, лишь на месяц или два, экстренная ситуация, но большинство не захотело ждать, пока всё вернется на круги своя.
Из-за этого женщина искала себе помощников, которые бы помогли ей всё привести в порядок, чтобы библиотека снова открылась. Как раз в это время пришли Курапика с Курамой, поэтому всё сложилось очень удачно, ведь несмотря на то, что они ещё были несовершеннолетними, их всё равно приняли на подработку.
К тому же, директриса библиотеки не особо интересовалась причиной их желания заработать денег. Присмотрелась к ним, сказала, что берет их на неполный рабочий день, но без письменных документов с подтверждением о принятии на работу. Сказала, что или они молча принимают то, что она им дает — или могут уходить и искать работу у кого-то другого.
Курапика обдумала все плюсы и минусы подобной сделки и всё-таки согласилась. Она понимала, что вряд ли сможет найди работу у кого-то другого, кто бы согласился, чтобы работала не только она, но и одиннадцатилетняя Курама. Как в последствии выяснилось, полиция этого города имеет достаточно власти, чтобы угрожать публичным заведениям внезапной проверкой.
А так, пусть у них и не было настоящих документов о том, что они подработают здесь, но зато у них был стабильный заработок, который в конце каждой недели им выдавали наличными из рук в руки. В случае, если придет полиция с проверкой, то у самой директрисы не будет проблем, потому что несовершеннолетних на работу она не брала — нет тому подтверждений. А если кто-то даст показания, что обе девочки помогали ей с уборкой помещений, то они могли спокойно сказать, что это бескорыстная помощь пожилой женщине.
Курапика знала, что без официального договора их вполне могли разводить на деньги. Имея настоящие документы, им должны были платить определенную в контракте сумму. Однако контракта не было и если окажется, что им должны были платить больше, чем платят сейчас, ничего доказать им не удастся. Но это всё же было удобно и отказываться от подобного было бы глупо.
Тем не менее, Курута всё равно несколько волновалась, ведь фактически они все шли против закона. Ей очень не хотелось, чтобы Курама вдруг оказалась под давлением полиции, если вдруг что-то случится и они попадут в участок… Курапике оставалось лишь успокаивать себя тем, что слушайся они безоговорочно всех правил, то уже давно бы умерли от голода.
— «Суровый внешний мир, в который я так стремилась попасть раньше…» — с иронией подумала она. — «Если бы я знала, что он такой, то захотела бы вообще когда-то покинуть деревню? Хотя, наверно, глупо задаваться этим вопросом сейчас… Я ничего не могу изменить. Жалко только, что у нас не было никакой подготовки к выживанию в таких условиях. Она бы мне очень пригодилась…»
Громко и протяжно вздохнув, Курапика развела руки в стороны и утомленно откинулась назад, совершенно не заботясь о том, что пол может быть грязным. Особенно после всей сохранившейся в книгах пыли, которую она небрежно стирала рукой, скидывая на пол. Огромное количество небольших сгустков пыли усеивало едва ли не весь пол. Изредка казалось, что они соревновались между собой: следовали порывам ветра, послушно перемещаясь по комнате словно маленькие призраки.
Сейчас — пока она не была занята рассортировкой книг, а отдыхала — стало понятно, что окна помещения тихо поскрипывали, когда особо сильные порывы ветра врезались со всей своей мощью во внешние стены здания, заставляя подрагивать закрытые или приоткрытые окошки. Природа грозно, но не агрессивно напоминала о себе, пугая людей предстоящей грозой столь свойственной для середины марта.
Через распахнутые окна можно было увидеть серое, полностью облачное небо. В некоторых местах оно было даже пугающе темным, будто бы предупреждая людей, чтобы они побыстрее вернулись домой или укрылись хоть где-то от будущего ливня.
Перевернувшись на бок и устроив голову на согнутой в локте руке, Курапика попробовала перебороть усиливающуюся сонливость и зевнула.
Этой ночью ей снова приснился кошмар, отчего она проснулась с криком, тем самым до ужаса напугав Кураму. Всю оставшуюся часть ночи ей пришлось успокаивать младшую сестру, убеждая её в том, что с ней всё в порядке. В какой-то момент ей это даже удалось, но в отличии от убаюканной её голосом и объятьями девочки, Курапика больше ни разу не сомкнула глаз.
Бессонная ночь имела свои последствия, которые она чётко почувствовала на себе уже к полудню, когда устроила себе короткую паузу, чтобы пообедать. Пока Курама с удовольствием обедала, она лишь клевала носом тарелку, практически ничего так и не съев, но хотя бы немного подремав с открытыми глазами.
Хотя даже косой сон вышел плохим, ведь они обедали в компании Микото и Дарианны. Курапике вечно приходилось одергивать младшую сестру, чтобы девочка случайно не проговорилась о чем-либо при посторонних. И не то, чтобы Курама могла выдать хоть что-то странное об их семье — у её воспоминаний был слишком большой пробел для этого. Но осторожность была не лишней, в конце концов они использовали фальшивые имена и выдуманную историю жизни.
Проигнорировав пробежавший по коже холодок при мысли о возможном раскрытии их настоящего происхождения, Курапика вернулась в сидячее положение. Чтобы не думать о плохих вещах, Курута решила продолжить работать, а потому оперативно потянулась за новой книгой.
Какое-то время она занималась этим монотонным и спокойный делом, пока внезапный шум неподалеку не отвлек её.
Курапика сразу же повернула голову в сторону шума, но не заметила ничего нового, кроме приоткрытого окна, чьи створки качались туда-сюда. Видимо, створки сначала приоткрылись из-за ветра, а на обратной дороге громко стукнули по оконной раме.
Решив немного размять кости, Курапика встала и плотно захлопнула окно. Кинув взгляд на улицу, она заметила, что там начинал моросить пока что мелкий дождик. Отвернувшись от окна, она почти оступилась, чуть не наступив на одну из разбросанных по всему полу книг — благо вовремя успела заметить темное пятно на полу.
Подняв тонкую книжку с пола, Курапика повнимательнее взглянула на неё: простая, мрачноватого вида и местами потертая книжка с желтоватыми страницами и наполовину порванной обложкой. Из-за этого название было не разобрать, а краткого описания сюжета на первой странице не было. Пометок с жанрами также не было — всё это вынуждало её хотя бы наискосок просмотреть книгу, чтобы решить куда потом стоило её положить.
--- «Я пишу эти слова, вовсе не будучи уверенным, что говорю правду или что-то, что имеет в себе хоть что-то правдивое и верное. Вполне вероятно, что мои слова полны ненамеренной лжи, которая может мне навредить, если я её выскажу вслух. Честно, я боюсь, что меня сожгут также, как и моих учителей, которых преднамеренно обвинили в ереси и сожгли во имя нашего Бога. А может я прав и, перенеся на бумагу мои домыслы, окажу помощь, которая поможет нуждающейся и забредшей в сумрак душе. Я не знаю. С течением времени я всё яснее понимаю, что ни в чем не уверен настолько, что мог бы поклясться своим трусливым сердцем и нищей душой. К сожалению, я уже давно не тот юнец, которым был много лет назад, чтобы быть уверенным во всех своих действиях. Это неимоверно расстраивает меня, особенно вспоминая обо всех моих ошибках, которые и привели меня к моему нынешнему жалкому состоянию. Вероятнее всего, мне стоило бы немного рассказать о себе, но я буду краток — у меня мало времени. Когда-то давно, я был четвертым сыном моей семьи. Меня вечно принижали, не обращали внимания на меня, отдавали всё самое лучшее старшим, которые в отличии от меня преуспевали во всем. Ничего удивительного в том, что я был озлоблен, горяч и поспешен на мало правдивые выводы. Желал избавиться от всех оков, которые меня связывали и уйти, сбежать от всего мира туда, где меня никто в жизни бы не нашел и не стал бы навязывать мне свое мнение.....» ---
После прочтения пары строк, Курапика поменяла своё мнение и решила, что это была не книга, а дневник. Каждая страница была исписана явно от руки, чей почерк который постоянно менялся, от неразборчивого и грубого до довольно утонченного и элегантного. Тем более оказалось, что использовались чернила, хотя люди из внешнего мира не использовали их уже сотню лет, не меньше. Значило ли это, что эта тетрадь была настолько стара? Перелистнув несколько первых страниц — она с трудом понимала что там написано из-за жуткого почерка автора — Курапика наткнулась на страницы со странными рисунками. Пальцем проведя по некоторым из тех, которые больше всего ей напоминали знакомые ещё с детства печати-пентаграммы, она на некоторое время задумалась. Помнится, в детстве она видела своих старших братьев и сестер, которые вели похожего типа дневники. Это было чем-то вроде домашнего задания, которое обязательно выполнялось, если ты не хотел серьезной взбучки от учителей. Несмотря на то, что обычно такие дневники не проверялись — они считались личным делом каждого в клане — если того требовали обстоятельства, то их изымали и тщательно проверяли. Будучи совсем маленькой, Курапика не понимала что они могли туда писать, да и особого интереса узнать у неё не было. Однако сейчас ей показалось, что в тех дневниках могли описываться не дни их повседневной жизни — судя по всему так делали во внешнем мире — а что-то связанное с их тренировками. Слишком была очевидна закономерность между началом особых тренировок после четырнадцати лет и выдачей дневника. — «Из-за всего случившегося я забросила тренировки и моя физическая форма во многом пострадала. К тому же, голод и скудное питание из-за отсутствия денег. У меня ещё сохранились рефлексы, но этого недостаточно. Это может сработать против обычных людей, но если мне встретятся умеющие сражаться противники, то я точно им проиграю. Даже если я продолжу тренировки, которыми занималась в двенадцать лет, этого точно будет недостаточно. Но если у меня появится руководство по тренировкам с заметками моих собратьев, я точно продвинуть вперед…» Это было лишь предположение, но если это было правдой, должна ли она была тайком вернуться в Луксо, чтобы попытаться найти пару подобных дневников? Несмотря на то, что их библиотеку и места, где хранились ценные документы обворовали, наверняка менее ценные для похитителей вещи уцелели. Что-то точно должно было остаться в тайниках когда-то жилых домов. Кивнув собственным мыслям и пообещав самой себе обсудить это попозже вместе с Курамой, она вновь сосредоточила своё внимание на тетради в руках. У них в клане и во внешнем мире часто использовались одни те же вещи, но для разных вещей. Поэтому дневник у класноглазых и дневник у обычных людей — это были два разных дневника. И конкретно тот, что она сейчас держала — был типичным дневником из внешнего мира, в котором была описана чья-то жизнь. К тому же, судя по начальным словам автора, эта жизнь была настолько тяжелой, что была способна стать читателю поучительной историей.---
«Что есть «свобода»? Где её искать? Как найти? Свобода — вещь разносторонняя. Для каждого человека в мире разная, имеющая собственные законы и лимиты, хотя и кажется всем чем-то, что не имеет границ. Это что-то эфемерное, несуществующее. Нечто ради которого многие люди готовы убивать и принижать ценность рядом стоящих людей, которые, в свою очередь, также имеют мысли о свободе собственной и своего окружения. Как пример, мои родители и старшие братья принижали меня, поскольку считали, что именно так они и я можем быть свободны. Они считали себя свободными лишь так — властвуя надо мной, ощущая мою беспомощность и неспособность сказать лишнее слово протеста в их сторону. Но в тоже время они не желали мне истинного зла, как я считал будучи молодым. Они лишь ненамеренно оскорбляли и принижали мою слабую личность, уверовав, что таким образом я буду радоваться, подчиняясь их грубости и сильной воле. И как же радовались они, видя мою покорность! Поэтому, когда я взбунтовался и пошел против их, они выглядели удивленными, даже пораженными в самое сердце, будто я нанес им смертельную рану. Мама схватилась за сердце, отец в гневе набросился на меня, хватая за предплечья, тем самым принося моим ослабленным вечными болезнями рукам нестерпимую боль. Братья — мои властолюбивые и скупые на чувства брать — смотрели на меня так, будто не ожидали столь огромного предательства. Никто из них не вымолвил ни слова, когда отец выкрикивал мне в лицо обидные фразы, никто из них не дернулся в нашу сторону, когда отец ударил меня по лицу. И только матушка плакала, но скорее от боли, причиненной моим желанием покинуть отчий дом, чем из-за страданий собственного сына.....»---
Прочитав новый кусок текста, Курапика задумчиво нахмурилась, хоть и не оторвала взгляда от извилистых букв. Отчасти, описанное напомнило ей об одной ситуации из её жизни, связанной с её родным дедом. Это случилось после сдачи экзамена, когда она ещё не успела покинуть родную деревню — родители уговорили её отбыть после празднования дня рождения и она, недолго думая, согласилась. В течении тех недель, её жизнь вернулась к той, которая была ещё до подготовки к экзамену. Уроки и тренировки утром и вечером, а всё свободное время — в компании с Пайро и Курамой. Только теперь они не мечтали о том, что первым делом сделали бы, попади они во внешний мир, а детально изучали карты и отмечали места, которые Курапика должна была вскоре посетить. Сестра и лучший друг были действительно счастливы от перспективы помочь ей в этом деле — хотя столько же грусти было в их глазах, когда они вспоминали, что сами не могли поехать с ней. Курапике тоже было не по себе от этого, но уговор был только за неё и изменить его она не могла. К сожалению, как бы ей этого не хотелось, но её жизнь не была ограничена только времяпрепровождением с семьей и лучшим другом. Так что она не могла себе позволить забыть, что у неё всё ещё оставались неразрешенные дела с дедом. Её всегда учили, что обещания надо сдерживать, а подлость — пресекать на корню. Старик же мало того, что не вернул обещанную книгу по возвращению из города, так ещё и подослал к ним тех ублюдков, которые намеренно издевались над Пайро, чтобы она разозлилась и провалила экзамен. Поэтому былого уважения к старейшине у неё больше не было, как и причин стараться быть лучше, чем она есть в его глазах. Выждав тот момент, когда старейшина был свободен от дел, она пошла к нему разговаривать. Хотелось высказать всё, что Курута думала о его манере вести дела. Она была переполнена злостью и обидой, а потому в выражениях не стеснялась. Хотя о собственном промахе всё же умолчала — это был её общий с ребятами секрет, о котором даже родителям говорить было запрещено. Честно сказать, Курапика ожидала, что дед устыдится и признает свою вину, а затем извинится перед пострадавшим от его действий Пайро. Но, как оказалось, она просто очень плохо знала его. Для старика стало огромным ударом её «удачное» возвращение и он точно не рассчитывал, что ему придется во всеуслышание чинно поздравлять её на глазах у всего клана. Ситуацию ухудшали слухи об активной подготовке внучки к будущему путешествию. Он был ужасно недоволен подобным раскладом событий и, когда она пришла с ним ругаться, он был совершенно не в духе. Так что уже с самых первых минут стало ясно, что разговор окончится очень плохо. Началось всё с вопроса, не стыдно ли ему было отправить каких-то ублюдков, чтобы те измывались над детьми. В ответ было сказано, что сожаление было лишь одно — то, что старейшина не отправил в меру компетентных людей, которые бы обязательно смогли довести дело до конца. Совсем не тот ответ, которого ожидала Курапика — скорее даже наоборот. Поэтому ссора, стремительно превратившаяся в настоящий скандал, продолжала набирать обороты. В какой-то момент выражение лица старейшины стало настолько злым, что тихо стоявшая в уголке Курама испугалась и побежала звать родителей. Сделала девочка это очень вовремя, так как вскоре дед решил заткнуть зарвавшуюся внучку очень своеобразным способом — воспитательных целях он замахнулся, чтобы дать Курапике крепкую затрещину. На самом деле, до такого никогда в жизни ещё не доходило. Какими бы плохими у них не были отношения, всё ограничивалось устными оскорблениями и моральными наказаниями. Так что Курапика до последнего не верила в то, что её могут ударить и даже не попыталась закрыть лицо руками, когда заметила чужое движение руки. Поэтому когда щеку обожгло огнем, а голова резко дернулась в сторону, она сначала даже не поняла что случилось и как она оказалась на полу. Установившуюся тишину в комнате можно было резать ножом, настолько ощутимой она была. Неизвестно что делал и о чём думал в тот момент старик, но Курапика лишь пыталась осознать, почему голова кружилась, а во рту появился металлический привкус. Старейшина никогда в жизни не поднимал на неё руку. Затем в комнату вбежали родители и сразу же стало шумно: было много неразборчивых криков, смешанные языки, ругательства. Кто-то начал тащить Курапику к выходу из комнаты, а кто-то пытался дозваться до неё сквозь толщину звона в ушах. Из носа текла кровь и стекала по губам и подбородку: лишь увидев её у себя на одежде, она вышла из того подобия транса, в котором находилась и отчетливо осознала, что старейшины у их клана больше не было. И не прогадала. В ближайшем будущем старик действительно лишился звания старейшины клана и был посажен на долгосрочный домашний арест — мама случившееся ему не простила. Правда, причины подобного решения никто из клана не знал, так как лицо Курапики вылечили довольно быстро, а последствия сотрясения снаружи не были видны. Затем, спустя неделю был проведен её день рождения — подобающе громко и вычурно, а через пару дней она уже прощалась со всеми, обещая им почаще писать письма. При этом, покидая родную деревню, она никому не сказала, что тем же утром проходила мимо дома старика и долго смотрела тому в окно. Когда его силуэт показался за стеклом, Курапика сжала посильнее зубы и постаралась проигнорировать фантомную боль в щеке. Затем кинула небольшой камушек в окно, привлекая к себе внимание и подождала пока дед не откроет створку. Вот только он этого не сделал, а лишь подошел поближе и тяжелым взглядом — заметным даже через стекло — смерил её с ног до головы. А затем неодобрительно поджал губы и задвинул шторы. Это было так ожидаемо, что Курапика даже не показала того, что расстроилась из-за подобного демонстративного пренебрежения. На самом деле, она даже сама не знала зачем пришла к дому старика и попыталась привлечь его внимание к себе. Возможно, хотела доказать самой себе, что не боялась его даже после того как он ударил её. Или ждала того, что он попросит у неё прощения если не за экзамен, то хотя бы за ту пощечину. Просто давала ему шанс, который на самом деле ему был просто не нужен… и нельзя сказать, что она была счастлива осознать это. В последствии, во время всего своего шестинедельного путешествия, Курапика ни разу не вспоминала о старике без острой горечи во рту. Особенно плохо становилось, когда она становилась зрителем практически идеалистических картин с гуляющими дедушками или бабушками со своими внуками или внучками. В такие моменты она невольно задавалась вопросом, было ли у неё подобное когда-то и тут же кривила губы в горькой усмешке — конечно же нет. Затем отводила взгляд от счастливых парочек и умышленно веселилась как только могла, всеми силами пытаясь не думать, что даже в самые трудные для неё моменты, у неё не было хотя бы одного скупого утешения от собственного деда. Даже наоборот. Упади она во время тренировки, её стали бы называть слабачкой, неспособной твердо стоять на ногах. Заплакав по время его упреков, получила бы ещё больше оскорблений. Рассказав отцу о его отношении к ней, оказалась бы папенькиной дочкой, нытиком… Неужели она заслуживала такого отношения к себе? Впервые оказавшись в месте, где не было этого удушающего контроля и этого неодобрительного взгляда, Курапика осознала, что всю жизнь считала дедом кого-то, кто по-настоящему никогда не любил её. И тот случай с пощечиной был тем самым спусковым крючком, который окончательно разрушил их отношения. Хотя, были ли у них хоть какие-то отношения? Как выяснилось, все их взаимоотношения строились на том, что она просто не знала, что не все старики умеют лишь ругать своих внучек и сыпать соль на рану. Не все такие ублюдки, которые только и могли презирать ребенка за естественную для его возраста слабость. Не все смеялись над мечтами и втаптывали в грязь попытки осуществить их. Такой был лишь один на миллион и, судя по всему, при рождении Курапика вытянула лотерейный билет, раз уж получила такого деда. Стыдно признаться, но из-за подобных мыслей первая неделя поездки прошла для неё словно в тумане. Вместо того, чтобы пытаться найти доктора для Пайро, она всеми силами стремилась подавить весь свой внутренний негатив посещением разнообразных мест во внешнем мире. В последствии ей было ужасно стыдно за это перед другом, пусть сам Пайро и не знал о её оплошности. Поэтому, кое-как взяв себя в руки, Курапика посвятила всё оставшееся время тому, чем планировала заняться изначально — и преуспела, ведь за шесть недель она много где побывала и многое узнала об окружающем её мире. С другой стороны, что ей делать со стариком оставалось неясно. Хотя вдоволь насмотревшись на настоящие отношения между пожилыми и их внуками, сердце будто бы покрылось ледяной коркой льда и этот вопрос отпал сам по себе. Любил ли он её или всё это время лишь терпел — пока дед искренне не извинится перед ней, она не станет идти ему навстречу и прощать что-либо вновь. А затем лишь парой фраз из телевизора все её планы разрушились и стали бесполезными.---
«Позже — по прошествии многих лет — я понял, что мое непослушание нарушило стабильный мир моей матушки. В нём её свобода, радость и счастье от прожитых лет, заключалась в несчастье окружающих её людей, которые были связаны с ней одной кровью. Ей просто хотелось быть той, о ком скажут лесные слова другим, таким же эгоистичным дамам или циничным синьорам. Великолепная мать, волнующаяся о сыне — маска, не более того. Её свободолюбивая маска, зацикленная на собственном удобстве. Как же мне было больно осознавать это!.. но, что было — то прошло. Я не сержусь, таким человеком она была. Такой я её знал, такой любил, именно такую её я бросил, бросив напоследок грубые слова, с надеждой заставить сожалеть о содеянных отвратительных деяниях относительно меня. Высказал им всем, всей моей дорогой семье, и ушел, слыша вслед слова проклятий. Не стану скрывать — в тот момент мне было безразлично было ли им больно от этого или нет. Я грезил одной лишь свободой, которая, казалось, вот-вот была в моих руках. Всю жизнь хотел иметь тоже самое, что имели мои родители, что имели все мои братья, и — что самое смешное — я всё же получил. Я был свободен ото всех оков, которыми были мои родственники, привитые с детства манеры, услужливый характер, навязанная беспомощность и желания других. Я был свободен, я мог жить так, как хотел — без всего, что мне было в тягость. Как же я был рад! Осознание, что моя собственная свобода была понятием гнусным, заводящим в блуд вымыслом, пришло поздно. Слишком поздно, чтобы вовремя понять, что выбранная свобода была лишь одиноким затворничеством где-то далеко, за пределами земель моих родителей. Когда я осознал всю ошибочность моих суждений, я поспешил оглянуться вокруг и понял, что на самом деле прожил долгие годы предаваясь фальшивым утехам, которые лишь дурманили мой разум видимой свободой выбора. А на самом деле выбора не было. Была лишь глупость, завышенная самооценка, самообман. И, как ни парадоксально, именно от всего этого меня защищали те, кто взрастил меня в своём доме. От собственной молодой глупости. От собственной значимости. От сладкой лжи, которую мне подготавливал мир, за пределами юбки моей матери и крепкой трости отца. Я сполна насладился этой жуткой свободой, когда узнал трагичные новости о гибели двух моих братьев в поединке с враждующей семьей, а также не пережившей эту трагедию матушке. Понял весь ужас, что сотворил собственными руками, когда с яростью сжигал многочисленные письма отца, в которых он просил меня вернуться в дом отчий и поговорить с болезненно выглядевшей матушкой, переживающей за мое состояние здоровья. Понял, что собственноручно отказывался повидаться с родной, ещё живой семьей, которая выкормила, вырастила и заковала меня в цепи кровавого родства. Боги! Я сожалел о выбранной свободе так, как никто другой! Я просил Господа, чтобы он дал мне шанс всё исправить, жить с матушкой и братьями, радовать их моей покорностью и проводить всё мое время с ними! Но никто этого шанса мне не давал. Я остался один на один с мыслями о совершенных мной ошибках, замаливая прощения у оставшихся родственников так, как никто другой доселе не делал этого. Я молил Господа, чтобы меня простили почившие этот мир души родных и те, кто ещё создавал мне компанию в мире плоти и крови. Я молил, молился, и буду молиться до конца моих дней, которые праведный Бог приписал мне на линиях жизни.....»---
Что было потом, Курапика плохо помнила — она сорвалась с места и с того момента её жизнь воспринималась короткими эпизодами. Ей было больно за всех и сразу, и этой боли было слишком много, чтобы было возможно полноценно отреагировать на неё. В родной деревне её ждал весь клан — все, кроме Курамы, мертвые и безмолвные. Было много крови и всюду воняло разлагающимся мясом. Когда у неё были силы, то к горлу подступала тошнота и рвота — когда они заканчивались, оставалась только кровь и трупная вонь. А ещё была Курама, во сне больше напоминающая труп, чем живого человека. Иногда Курапике даже казалось, что девочка не дышала, а её сердце не билось. И от этого кровь в жилах стыла. Иногда ощущений становилось так много, что она перегорала словно спичка. Внезапно собственное сердце переставало болеть и мир становился полностью серым. Пуф — и не было ничего. Была одна лишь абсолютная пустота, приятная, почти дружелюбная. Такое состояние очень помогало рыть землю и переносить мертвые тела в могилы. А ещё позволяло закапывать их землей и приступать к переносу следующего тела — обязательно знакомого, пусть даже изуродованного пытками и уже слегка подгнившего. Снова. И снова. Порой в себя приводило чувство ответственности за сестру. Ей требовалось сменить пропитавшиеся кровью повязки, дать лекарств, взятых из личных запасов кого-то из клана и накормить хоть чем-то питательным. Сама Курапика не помнила когда она ела и ела ли вообще — всё равно съеденная еда оказывалась снаружи очень быстро. А иногда из успокаивающего транса выводила жгучая ненависть во всему на свете. К паукам — за жестоко забранные жизни её собратьев, за пытки мамы и папы, за искалеченную младшую сестру. К себе — за слабость и медлительность, ведь не прибыла вовремя, не защитила хоть кого-то. К семье и лучшему другу — за то, что они все посмели умереть, будто сочли ненужным больше заботится о ней. И к деду — за всё остальное. Хотя вот уж его вины здесь точно не было — всё преступление целиком и полностью лежало на плечах членов Призрачной Труппы. Недосягаемой, слишком сильной и ужасной группы убийц, не пощадившей ни стариков, ни детей, ни даже беременных женщин. Курапика лично хоронила двух матерей с годовалыми малышами и одну на пятом месяце беременности — это была мать Пайро. А ещё было тело самого старика, найденное прибитым к одному из деревьев у самой окраины деревни. К нему шел шлейф кровавых следов, а по пути валялось несколько тел, среди которых узнаваемыми были лишь двое подростков шестнадцати и пятнадцати лет отроду: Кирирума и Рикасу. У обоих мальчишек были глаза — видимо то, что они были лишь на четверть Курута, не удовлетворило извращенные вкусы убийц. А вот у тела родного деда глаз не осталось: не вырезаны, но выколоты. И к груди была прибита записка: — «Мы не отказываемся ни от чего. Поэтому не пытайтесь ничего забрать у нас.» Если бы кто-то спросил у Курапики, что она почувствовала увидев подобную картину, то вряд ли бы спросивший получил вменяемый ответ. Хотя бы просто потому, что на тот момент её сознание уже не могло отреагировать правильно. Точно не после похорон собственных родителей. Она просто достала записку и долго смотрела на неё. А затем пошла и закопала ещё одно тело — на этот раз собственного деда.---
«С высоты моих тридцати семи лет, хочу лишь сказать — предостеречь того, кто когда-то прочитает мои труды и узнает в моей истории себя — чтобы он, желающий свободы, не смел даже грезить о ней. Истинная свобода — слишком горькая и слишком ужасная дама. Она никому не приносит счастья. Пусть на первый взгляд кажется замечательной вещью, но на самом деле несёт в себе свободу совершать собственные ошибки. Ошибки, которые порой бывают слишком ужасными, о которых вы будете сожалеть всю свою жизнь и мучиться в агонии собственных чувств, которые будут наносить вам глубокие раны в моменты, когда вы не будете того ожидать. Не делайте моих ошибок, которые я совершил, одурманенной этой жуткой свободой. Не накликайте на себя беду. Увидите, что эта дама приближается к вам — бегите. А если она уже рядом и искушает вас сбежать вместе с ней — оставайтесь на месте. Ведь нет большей ловушки, чем свобода.»---
Закончив читать новый абзац, Курапика отвела взгляд от исписанных строчек и захлопнула тетрадь. Что же, она прочитала достаточно, чтобы понять, что ей совершенно не хотелось читать продолжение. Изначально те строчки из тетради ей ненавязчиво начали напоминать о тех моментах из жизни, которые было отчасти приятно вспоминать. Таким образом, Курапика даже не заметила, как — словно следуя истории автора — приятные воспоминания начали плавно перетекать в неприятные, которые она всегда старалась стереть из памяти. — Отдам его Микото, пусть сама решает, что с ним делать, — слегка раздраженно пробормотала она, даже не сразу заметив, что сжала тетрадь так сильно, что на ней появились свежие вмятины. Цокнув языком, Курута ослабила хватку и кинула дневник в сторону кучки книг, которые ещё не знала куда положить. Проигнорировав характерный шлепок при падении, Курапика устало потерла виски и пошла закрывать приоткрытые окна по всей комнате. Изначально эти звуки казались приятными, но теперь ничего кроме раздражения не вызывали. — Гнусный дневник, — продолжила шептать себе под нос, плотно прикрывая энное по счету окно. — Я не обязана читать его весь, чтобы понять к какому жанру он относится. Он вообще так выглядит, словно пережил пару воин. На реставрацию или в утиль его, всё равно жалко не будет. Уже закрывая последнее из приоткрытых окон, на улице раздался дикий грохот, из-за которого она всем телом содрогнулась и даже слегка пригнулась. Ошеломленно заморгав, Курапика уставилась на полностью темно-серое небо — изредка там мелькали мелкие молнии. Погода бушевала не на шутку. Засмотревшись на небеса, для неё стало неожиданностью, когда что-то царапнуло её вдоль шеи. Дернувшись, Курута тут же приложила руку к отозвавшейся болью коже и ощутила легкую влажность. Отдернув руку, она с удивлением увидела на внутренней стороне ладони кровь. Ещё раз проведя другой рукой по шее, она ничего не нащупала — гладкая и сухая кожа. Странно. — «Я не заметила как поранила руку, а порез на шее мне лишь показался?» — Курапика ещё раз взглянула на запачканную кровью руку. — «Но царапины на руке нет…» Достав зеркальце из кармана штанов, она осмотрела шею ещё раз, но снова ничего. Тогда откуда кровь и почему тот участок шеи всё ещё болел? Нет, почему он вообще начал болеть? Раздраженно нахмурившись, Курапика глазами нашла мокрые салфетки — очень помогало при стирании пыли с книг — и вытерла руки. Оставшееся незапертое окно снова противно скрипнуло, поэтому она бросила салфетки куда-то в сторону и пошла его закрывать. Внезапно под ногами вырос будто из неоткуда ряд отсортированных книг, об которые она едва не споткнулась. — Да что же это такое! — разозлившись на собственную невнимательность, в сердцах шикнула Курута. — Всё… я явно устала, поэтому закрываю окно и ухожу отсюда. Надоело! С силой дернув за створки, она поспешно заперла последнее окно. Надо было успеть добраться до квартиры до того, как начнется ливень, чтобы Курама не простудилась. Удовлетворительно хмыкнув, Курапика в последний раз взглянула на улицу, проверяя какая там погода. Улица, в виде угрюмого мужского лица, посмотрела на неё в ответ. *** Курама с облегчением вытерла лоб внешней стороной ладони, после чего упала в кресло. Удобно устроившись на мягком материале, она попыталась расслабиться. Сразу же пришло болезненное удовольствие, которое сладко растекалось по перенапряженным от усердной беготни мышцам. Однако, ожидаемое расслабление не затронуло ноющее чувство одиночества в груди. Захотелось тут же встать и посмотреть что делает Курапика. Скосив взгляд в сторону, Курама уныло оглядела помещение вокруг себя. Беспокойно поёрзав в кресле, она скинула обувь на пол и притянула колени к груди, обхватывая их руками. Зябко поёжившись от мимолётного ледяного ветерка, девочка попыталась абстрагироваться от реальности и подумать о том, что за сегодня успела сделать. Может она забыла что-то, поэтому ей сейчас так неспокойно? Со своей работой она уже успела покончить и даже отчитаться перед Микото-сан о выполненной норме. Директор библиотеки проверила так ли это, осмотрела стеллажи с книгами, которые она успела разложить за сегодня и согласилась, что девочка всё сделала правильно. Затем потрепала её по волосам, они поговорили о сладостях и разошлись. Так может именно это не даёт ей покоя? Наверное, она просто голодна и хочет съесть что-то сладкое. Надо будет попросить Курапику, чтобы по приходу домой она приготовила что-то сладкое. Выпечка старшей сестры нравилась Кураме намного больше, чем какая-либо другая выпечка. Такая вкусная, мягкая и тающая во рту. Настолько вкусная, что нестерпимо хотелось попросить несуществующей добавки. Курама вздохнула и слегка надулась — сестра готовила немного, пусть и вкусно. Попытавшись отвлечься от мыслей о еде, девочка схватила со стола первую попавшуюся ей на глаза книгу и открыла. После пяти минут чтения она небрежно захлопнула её и кинула обратно на стол — там была использована пока что неизвестная ей терминология, ужасно мешающая понять смысл книги. В голову полезли мысли, что уж Курапика точно смогла бы прочитать написанное, но девочка задавила их на корню, ведь она совсем не завидовала своей старшей сестре. Курама помнила лишь неполные три года своей жизни, но ей нравилось думать, что Курапика всегда была такой, какая она сейчас: надежной, уверенной в себе, доброй, умной, вежливой. Иногда казалось, что умнее и надежнее неё никого никогда не существовало в этом мире, но Курама старалась держать эту мысль при себе. Что-то подсказывало, что сестра стала бы спорить, доказывая обратное и никогда бы не согласилась. Подобное неверие Курапики в саму себя обижало Кураму до глубины души. Весь её мир был заключен в словах и действиях старшей сестры, но та будто не осознавала этого. Курапика упорно шла вперед, всюду таская Кураму за собой и словно не замечая, какую ценность занимало в сердце девочки её присутствие рядом с ней. Будто бы ослепла или специально игнорировала это. Однако подобное отношение никак не мешало продолжать восхищаться ею — напротив, чувства лишь набирали силу. Курама не знала, была ли она такой же до потери памяти. Она вообще мало чего знала даже сейчас, а изначально не знала вообще ничего, даже как говорить. Она с трудом шевелилась и даже держать открытыми глаза ей было тяжело. Она не знала ни имени Курапики, ни своего собственного — знала лишь, что измазанный в грязи и крови ребенок постарше — это её сестра. Однако ничего из того, что ей говорили, она не понимала. Всему ей пришлось учиться с нуля и её обучением занялась Курапика: язык, этикет, письменность, правила нахождения в обществе и многое другое. Прошло три года, а Курама до сих пор многого не понимала. Она с трудом переборола свой страх к людям, которые не являлись Курапикой или докторами. Её тело было таким же слабым и неуклюжим, пусть со временем и почти перестало болеть из-за принимаемых таблеток. Ей всё ещё было трудно читать что-то сложнее сказок или легких романов, а её почерк напоминал лишь глупую имитацию почерка старшей сестры. Способности к легкому запоминанию так и не появилось. Иногда она чувствовала себя очень глупой, находясь рядом с сестрой. Ей было стыдно от этого и она ненадолго закрывалась в себе. Приходилось переступать через себя, чтобы выйти из этого состояния, но оно того стоило — Курапика всегда ждала её. Надо сказать, что старшая сестра никогда не злилась на неё за неудачи, но было отчетливо заметно, что она волновалась. Кажется, это из-за того, что она винила себя в чем-то, что случилось три года назад. Но, знания Курамы о том дне были немногочисленны и, честно признаться, она не хотела узнавать ничего нового. Ей даже было неинтересно слушать истории об их родителях или о чем-то другом, связанном с их кланом. Иногда ей хотелось, чтобы её просто оставили в покое и не пытались напоминать о чём-то, что вспоминать она так сильно не хотела. Боялась. И ненавидела. Она помнила лишь три года своей жизни из которых почти год была одна лишь боль. Курама действительно не желала вспоминать кто стал причиной её травм и как именно он их нанес. Не желала знать ничего о Призрачной Труппе, о которой порой говорили по новостям. И об их жертвах — её родителях, она тоже не хотела ничего знать. Пусть всё останется в прошлом, а она будет жить в настоящем вместе со своей сестрой. И никто другой им был не нужен. Курама опустила лицо ниже и уткнулась носом в колени — все эти мысли лишь портили ей настроение. Было бы очень хорошо, если бы Курапика также перестала мучить себя воспоминаниями о давно убитых людях и сосредоточилась на живых. Может быть ей следовало найти что-то, что отвлекло бы её? К примеру, нашла бы друга. Курама уже несколько раз предлагала сестре, но вечно получала отказ. Если бы Курапика отказывалась потому что хотела посвятить всю себя Кураме, то девочка бы поняла и приняла это. Но старшая сестра никогда не руководилась этими мыслями. Она просто боялась найти кого-то, кто мог бы раскрыть их принадлежность к уничтоженному клану и рассказать об этом другим людям. Боялась, что их могут выследить и закончить начатое дело — убить. И снова все дороги вели к алым глазам и Призрачной Труппе. Курама не знала многого, но ненавидела алые глаза за само их существование. Не будь их, Курапике не снились бы кошмары от которых она просыпалась вся в холодном поту. Её взгляд не темнел бы при упоминании незнакомцами их клана, а глаза не наполнялись печалью при взгляде на гуляющие по улицам семейные пары. Тело Курамы не было бы таким слабым и неуклюжим, кости не ныли бы во время непогоды и её умственные способности были бы намного выше чем сейчас. А о Призрачной Труппе никто из них никогда бы даже не задумывался, просто потому что не будь алых глаз, группа знаменитых преступников никогда бы не заинтересовались их кланом. …вот бы алые глаза никогда не существовали. Курама ещё много о чем бы подумала, но краем глаза успела заметить знакомый силуэт, тихо выскользнувший из соседнего помещения, пока что ещё закрытого для посещений. Она тут же повернула голову и негромко позвала: — Сестра? Куда ты идешь? Услышав её, Курапика остановилась и оглянулась. Курама хотела было нахмуриться, отчего-то почувствовав тревогу намного сильнее, чем было раньше, но появившаяся мягкая улыбка на губах сестры тут же её успокоила. — Я почти закончила, — негромко оповестила её Курапика. — Мне осталось поставить на место одну книгу и я пойду к Микото-сан, — она помахала тонкой тетрадью, которая тут же привлекла внимание Курамы. — Это не займет много времени. — Она старая и испорченная, — мгновенно скривила нос Курама и обидевшись на неторопливость старшей сестры, не удержалась от упрека: — Могла бы завтра её отнести! На секунду улыбка Курапики померкла, но тут же стала прежней, поэтому девочка не успела заметить неуверенность на лице сестры. — Я просто хочу её положить туда, где ей самое место, ничего более, — безразлично пожала плечами Курута. — Она скучная и неинтересная. Автор наверняка был тем ещё глупцом, раз решил написать нечто подобное. Завтра просто зря потратили бы время на поиск нужной секции. Кураме подобное объяснение не понравилось, так как уже был вечер и её тело требовало отдыха. Вот только когда Курапика вбивала себе что-то в голову, то чтобы её переубедить, требовалось всегда очень много времени и сил. Не желая тратить время на споры, девочка всё же поумерила свой пыл и буркнула в сторону сестры: — Тогда иди уже! — затем она демонстративно зевнула и потёрла руками глаза, как бы намекая, чтобы Курапика поторопилась. — Потом ты идешь к Микото-сан и мы уходим, верно же? Курапика сразу же согласилась, но потом спохватилась, когда скользнула взглядом по дрожащим от ветра стёклам библиотеки: — Мы можем также остаться тут, чтобы переждать грозу. Решай ты, а я пока что отнесу книгу, хорошо? Я скоро буду. Курама не успела и слова сказать, как Курапика поспешно ушла вглубь библиотеки. Раздраженно вздохнув, девочка закатила глаза и выпрямила ноги, чтобы обуться. Если сестра сказала, что скоро будет, то ей надо уже собираться. Наверняка это не займет больше пятнадцати минут, а Кураме надо ещё морально подготовиться к выходу на улицу. Дело даже не в том, что ей надо будет снова выйти на улицу, а в том, что её тело плохо переносило непогоду. При этом Курама обожала дожди и гром, а потому всегда ожидала их с нетерпением, чтобы насладиться молниями и шумом падающих капель. Однако, каждый раз, когда она хотела выйти на улицу в такую непогоду, ей требовалось одеваться как можно теплее, чтобы не заболеть. Хорошо, если это будет простая простуда, но могут быть болезни и похуже. Именно подобного исхода Курама опасалась, так как не желала, чтобы старшая сестра волновалась за неё ещё сильнее, чем уже делала это всё своё свободное время. Несмотря на старания Курапики оградить её от всех проблем, девочка была не слепа и знала как много они тратили на неё. Более того, она знала, что зачастую Курапика работала где-то по ночам, но никогда толком не говорила где. Убеждала лишь, что всё легально и что от таких мелких работ у них не должно быть никаких проблем. Курама могла лишь делать вид, что согласна с этим, в надежде, что когда-то Курапика перестанет делать это. Прежде девочка даже думала, что начав работать вместе с сестрой, та прекратит свои ночные вылазки: тогда у них было бы аж две зарплаты и этого точно должно было хватить на все их расходы. Но спустя пару дней на новом месте, Курапика всё равно заново начала куда-то уходить хотя бы два раза в неделю. Могло ли быть такое, что эти вылазки были связаны не с деньгами, а с чем-то другим? Курама сомневалась, но если в будущем окажется, что она всё время была права в своих подозрениях, то это означало, что Курапика уже много времени занималась чем-то опасным. Настолько опасным, что решила не говорить об этом своей младшей сестре. В попытке отвлечься от дурных мыслей, Курама помотала головой из стороны в сторону и остановилась лишь когда наткнулась взглядом на многочисленные стеллажи, до отвалу забитые новыми и старыми книгами. Тем не менее, ожидаемой радости от проделанной работы она не почувствовала — девочку лишь захлестнуло волной недовольства. Она не хотела этого! Не хотела работать! Ей просто хотелось, чтобы Курапика перестала куда-то уходить по ночам, а потому упорствовала. Она просто надеялась, что две зарплаты решат всё… Но они ничего не решили! Да, теперь у них было больше денег, но тело Курамы каждый день ужасно уставало, а сестра всё ещё продолжала заниматься сомнительными делами. Всё вышло не так, как Курама хотела и теперь ей было ужасно обидно от этого — как же жестока была реальность! Работать оказалось очень трудно, но бросить всё на полпути она не смела, боясь разочаровать всегда ответственную сестру. С другой стороны, с каждым днём желание пожаловаться хоть кому-то росло — у них ведь с начала работы даже выходных не было. Ни разу! Удрученно застонав, Курама поерзала на месте и недовольно надулась. Ей до ужаса хотелось поныть, но было некому. От этого ей становилось ещё обиднее, чем было до этого. Оставалось лишь попытаться успокоиться и сидеть ровно на попе вплоть до того момента, когда Курапика все же соблагоизволит вернуться за ней и они пойдут домой.
Примечания:
Глава была переписана, поскольку я решила, что она не содержит всего, что я хотела вложить в неё. (13/04/2020)
