У нас только девять месяцев

      — Ну так что, Мукуро-кун, тебе с сахаром? — проститут только отрицательно покачал головой в знак отказа. Его руки судорожно лежали на коленях под столом, дрожа. Глаза прикрыты и почти ничего не выражали. Еле слышное скованное дыхание. Ему страшно. Это одна из немногих ситуаций, в которых истинная неприязнь переросла в самый настоящий испуг.       — Держи, — альфа всё также приветливо улыбался, протянув омеге кружку горячего, буквально дымящегося паром чёрного чая, слишком густо набодяженного заваркой. Парень недоверчиво посмотрел на альфу рассеянным взглядом, наблюдая не за белёсой чашкой, а за изменением выражения лица собеседника, которое, кажется, всегда излучало только радость. Он почти трахнул его. Долго и упорно лаская, заставлял тихо постанывать от накатывавшего желания и кутаться в безумном страхе, когда его руки позволяли себе чуть больше. Это было ещё одно испытание, которое Мукор с треском провалил. Ему нравилось, и это пришлось признать.              Альфа поставил чашку на столик рядом с парнем, другой рукой придвигая целую тарелку, под горку засыпанную белыми в присыпке мармеладками, которые изначально показались омеге отвратительными.       Эту наглую, по мнению Мукуро, личность, как он сам представился, звали Бьякуран. Он являлся сынишкой директора борделя, который сейчас не на месте, а его личный кабинет был совершенно свободен. Это и напрягало Мукора. Не все такие правильный и принципиальные, как Хибари. Сейчас они, собственно, в нём и находились, играясь в прелюдии.              — И всё-таки ты такой красивый. Мне нравится твоё личико. Такое смазливое... — продолжал сыпать комплиментами Бьякуран, как бы заглаживая перед омегой вину, не сводя при этом задумчивого взгляда. Мукору было очень неприятно чувствовать на себе этот лёгкий, но безумно противный взгляд. Этот альфа вообще не ассоциировался у него ни с чем хорошим. Только какой-то страх и лесть.       — Спасибо...              — А какие губки... — он протянул руку через небольшой столик и, мягко коснувшись тёплой ладонью щеки большим пальцем, скользнул от уголка до уголка губ омеги. Парень молчал, стараясь терпеть. Он понимал, что, если альфа захочет заняться с ним сексом, то его ничего не остановит, а лишний раз показывать свой характер, когда чувствуешь, что твоя судьба зависела от неприятного тебе человека, было бы глупым. Всё бы ничего, но Мукор помнил, где блуждали эти руки и что делали эти пальцы. Ему было просто противно. — Не хочешь пососать?              Его голос совершенно не дрогнул. Он не сделал на главном слове акцента, и оно прозвучало как само собой разумеющееся. Наверное, все его слова нужно воспринимать как приказы. Парень ломался, не зная, как ему ответить, чтобы одновременно отказать и не оказаться трахнутым здесь и сейчас на этом самом пуфике.              — Ах, прости, я забыл, ты же проститутка: не выполняешь работу без оплаты. Сколько берёшь за ночь? — Мукор почувствовал, как болезненно сжалось его сердечко. Он не хотел этого человека. Ему с ним некомфортно: молчание тяготило, разговор не интересен, жесты не приятны и... смущало то, что он в открытую предлагал секс. Пока только предлагал. Стоило ли соглашаться, и был ли выбор?       — Чего молчишь, губки поджал? Я тебя смутил? — он убрал руку с лица омеги, уцепившись за прядь его тёмно-синих сальных волос, легонько потеребив их: — Какие мы нежные...              Омега сдавленно выдохнул, когда почувствовал вновь накатившую волну приторно-сладкого запаха, но, взяв себя в руки, начал прикидывать, сколько можно заломить за своё тело. Сейчас он течный — это его стоимость в час плюс йен четыреста. Ночь всегда брала за собой накрутку в ещё двести йен. И ещё один очень важный момент: чтобы Мукуро раздвинул перед Бьякураном ноги, альфе нужно очень щедро приплатить сверх всего вышеперечисленного.              — Учти, я могу и не платить тебе... Мне не составит труда позвать охрану. Каким бы ты ни был сильным, они быстро с тобой поговорят, — слова альфы не переставали резать слух своей предельной ласковостью и напускной нежностью. Это убивало больше всего. В таком тоне невозможно было определить, что он говорил всерьёз, а что промеж дела. Что его выводило из себя, а что веселило.       — И почему ты их не зовешь, если можешь? — из чистого любопытства спросил омега, подумав, что без последствия услышать ответ на этот вопрос не сможет.       — Я не люблю, когда омега подо мной вырывается, дёргается и он не получает от этого удовольствия, как и я, — он врал. Нагло и с улыбкой. Это единственное, что уловил Мукуро после столь долгого общения с ним. Почему-то полчаса назад, в испытательной комнате, он не придерживался этого мнения. — Я очень небедный человек, Мукуро. Сколько ты хочешь за то, чтобы мы переспали по-мирному?              — Три с половиной тысячи йен, — не задумываясь проконстатировал цифру омега, надеясь, что он не задрал цену слишком высоко, чтобы альфа отказался, но одновременно так, чтобы и не оплатил. «Хоть бы у тебя не было денег, и ты меня отпустил. Не хочу...»       — Я думал, ты стоишь куда дороже, — отмахнулся альфа, улыбнувшись чуть шире. Умом он, конечно, понимал, что три с половиной за шлюху это абсурд и можно найти сотни в пять раз дешевле на тех же условиях, но здесь и сейчас, в этот момент, каким бы омерзительным и отталкивающим он ни был, его голову кружил заводной запах течки Мукуро. И отказывать уже как-то не было смысла. Он сам только что сказал, что он небедный и мог позволить себе любого.              «Да за эту цену я оттрахаю тебя как последнюю портовую блядь. Что он о себе возомнил?» — выругался Бьякуран про себя, молча достав из нагрудного кармана тонкий бумажник, в котором обычно не лежало мелких денег.       — Даю четыре, но с условием... — он выждал многозначительную паузу, поманив шуршащими купюрами проститутку, призывая пригнуться к нему чуть ближе, — ты сходишь в ванну, помоешься целиком, выпьешь подавители и предохраняющее средство, — он гордо протянул четыре абсолютно ровные, нигде не замятые бумажки, словно отрывая их от сердца. Он бы дал обещанные три с половиной, но фраза: «Сдачи с пяти не будет?» — показалась ему в этой ситуации слишком неуместной.              Мукор впал в искренний шок. Он до последнего надеялся, что Бьякуран откажется от этой затеи и посчитает это слишком дорогим удовольствием, но сейчас нагнуть Мукора для альфы было честью мундира.       Парень уже хотел было протянуть руку, чтобы перехватить деньги, но Бьякуран одним лёгким движением сложил тонкую стопочку в четыре раза, и они оказались зажаты в его кулаке.       — Ну нет, Мукуро-кун. Сначала секс, потом деньги. Я знаю проституток.       — Где ванна?              

***

      Утром Кёя проснулся разбитый в хлам. Было ощущение, что он всю ночь грузил угли и под конец заснул на мешке цемента, хотя на самом деле весь оставшийся вчерашний вечер он лежал на диване и щёлкал каналы на зомбоящике. Не найдя ничего путного, он засел в холодную ванну и, окончательно замёрзнув, решил вылезти и разобрать пыльный дядин стеллаж. Уборка не увенчалась успехом, и теперь посреди комнаты была навалена груда хлама, сил которую заталкивать назад просто не было.              Он всё никак не мог понять, поступил ли правильно или всё же ошибся. Что-то подсказывало, что логика в его действиях была, но освобождение от обязанности два раза в неделю отдавать триста цен, чтобы обмолвиться с проституткой о жизни, не приносила долгожданного облегчения и радости. Всё же он чувствовал себя предателем.              Внезапно раздался еле слышный треск телефона, который стоял на виброрежиме, но всё равно какими-то неведомыми путями умудрялся оглушать в этой тишине. Хибари нехотя потянулся с кровати к тумбочке, чтобы посмотреть на имя того несчастного, кто посмел разбудить в его законный нерабочий день перед ночным дежурством. Оказалось, Михаэль.              — Да, — привычно ответил альфа, стараясь ровно сесть на кровати, не соскользнув с дурацких шёлковых простыней, от которых тащился его дядя и больше не покупал никакого постельного белья.       — Здравствуйте, Хибари-сан. Доброе утро. Вы не знаете, я сегодня дежурю в ночь или завтра? — он, конечно, знал, что сегодня в двадцать один тридцать по местному времени заканчивалась вторая смена и её работники сдавали посты. И на эту смену ему нужно попасть вместе с Кёей, но что могло быть приятней, чем просто так позвонить человеку, который тебе нравился, и пожелать ему доброго утра?       — Я не помню. Какой день недели? С кем я разговариваю? — не сразу смекнув, что тут вообще происходило, спросил альфа, сразу подумав про ресторан и стараясь воссоздать в памяти график дежурств.              — Это Михаэль. Вы меня не узнали? Богатым буду. Сегодня пятница.       — Твою мать... — прошипел Хибари себе под нос, узнав собеседника по голосу быстрее, чем он успел произнести своё имя. Опять этот Шаня. Что ему неймётся названивать коллегам с утра и спрашивать, когда он работает.       — Что, простите? — не услышал омега тихого ругательства собеседника.       — Ничего. Я не помню. Позвони старшему и узнай. Я не учил график твоих дежурств.       — Но я не знаю его номера телефона!       — Я тоже, — огрызнулся альфа, вовремя ловя себя на мысли, что омежка ни в чём не виноват, чтобы терпеть его закидоны с утра пораньше, — извини. Перезвони позже. Я узнаю твой график, — он отключился первый, не дожидаясь инициативы Михаэля.              Кёя устало отбросил телефон в сторону, так и не услышав, как он плюхнулся на подушку. Голова буквально разваливалась. Такие боли он испытывал только один раз: когда перебрал с алкоголем на поминках отца. Во всём остальном им руководил холодный расчёт и полный контроль над ситуацией.              Никуда не хотелось идти, ничего не желалось делать, и только сила воли оторвала тело альфы от койки и поволокла его на кухню в поисках пропитания. Боль болью, а завтрак по расписанию.              «Мукуро, как ты там? И зачем я вообще ушёл? Что мне мешало оставлять пятисотку в неделю? На еду и комуналку мне бы хватало. Пусть жить надо было бы чуть поскупее, но, думаю, оно бы того стоило», — уже начал потихоньку корить себя альфа, вспоминая их вчерашний разговор. Он не мог забыть те ярко-синие блестящие глаза, которые смотрели на него, улыбаясь. Он не мог забыть странную простенькую причёску в виде ананасовой макушки у него на голове, не мог забыть жесты, точеную фигуру, походку. Пускай без косметики он немного страшный, но это же не мешало им общаться.              Хибари приоткрыл дверцу холодильника — и из неё, прокатываясь по всему телу, прополз омерзительный холодок, вызвавший волну гадких мурашек. В холодильнике почти ничего не было. «Щедрый» дядюшка не оставил на полках ничего, кроме подпортившихся сто грамм колбасы и ломтя сыра. Альфа тихо выдохнул, захлопывая дверцу. И есть как-то расхотелось, увидев многообещающую пустоту.              «И Мукуро плохо ел. Он там голодает. Он с такой жадностью ел мясо... Всё-таки их там совсем не кормят. Бедняга», — мелькнуло у него в голове перед тем, как он заглянул в такую же полупустую хлебницу.              — Надо бы слетать в магазин...              

***

      Утро для Мукуро началось где-то в обед. И разбудило его ни солнце, ни собственные внутренние часы, а что-то большое и тяжёлое, что лежало у него на груди. Он нехотя брыкнулся плечом, чтобы скинуть с себя это «что-то», но оно оказалось куда тяжелее, чем на первый взгляд. Тело, словно залитое свинцом, с таким блаженством пошевелилось — и парень сладко потянулся, разминая затёкшие мышцы. Несмотря на то, что он так поздно проснулся, а его любовник ещё спал, ночь для них обоих тоже кончилась сравнительно недавно. Каких-то несколько часов назад Мукор только выползал из душа, но, не дойдя до своей комнаты, решил уснуть тут.              Сквозь полуразомкнутые веки парень увидел, что это «что-то» — Бьякуран, который мирно посапывал на его плече и уже почти завалился на подушку. Омега попробовал сесть на койку и, довольно быстро добившись нужного результата, поставил ноги на прохладный пол. Деньги лежали на тумбочке рядом с кроватью, и, захватив их, Мукуро поднялся и начал мерить шагами комнату в поисках своей одежды, которая в порыве не пойми чего улетела не пойми куда.              На редкость несильные последствия оставил этот клиент на теле омеги. Мукор думал, что Бьякуран, сказав про комфорт пассива, соврал, но это оказалось чистой правдой. Секс с ним был даже немножечко приятным и принёс удовлетворение.              Мукор ходил по комнате с чувством того, что он что-то сделал не так. Какое-то странное чувство глодало его косточки изнутри, словно пытаясь сожрать. Парень долго пытался сообразить, чего же не хватало, но... никак не мог понять чего. Он что-то упустил и... было ощущение, что это уже повторялось раньше. Какое-то странное и последнее дежавю.              Наконец, наткнувшись на то, что искал, Мукуро поднял с пола ком вещей, в котором были перемешаны белая рубашка, его брюки и белая толстовка Бьякурана. Казалось бы, неплохой набор. Отфильтровав свои от чужих вещи, омега расправил рубашку, чтобы вставить в рукава руки, как его буквально прошибло током. Он внезапно понял, чего именно не хватало: его не преследовал запах половой зрелости альфы... Он его просто не чувствовал.              Мукор застыл на одном месте, обернувшись через плечо: его любовник мирно посапывал в постели, даже не заметив отсутствия омеги. «Течка не могла закончиться так быстро. Это только начало третьего дня. Моя длится где-то пять. Этого не может быть!» — он стоял и гадал, что могло послужить причиной прекращения течки, подбирая все невозможные причины, кроме главной и основной — его недавней половой близости.              Сердце резко опустилось в пятки, а по спине пробежал лёгкий холодок. Он не мог залететь. Мукуро дёргано выпустил из рук рубашку и, чуть раздвинув ножки, провёл ладонью меж ягодиц. Он поднёс руку к лицу, присматриваясь... Хотя смотреть было не на что — она сухая. После душа из него не вытекло ни капли.              Тихий дрожащий выдох сорвался с губ омеги. Скорее страх, чем непонимание, властвовали над ним. Он продался альфе в свою течку и... залетел... Свою беременность он представлял с любимым человеком, лет в тридцать, когда разберётся с семейными долгами и наследством фирмы, когда всё уже устаканится, и берёг этот последний шанс на последнее дежавю для ребёнка.              Немой ужас. Шок. Паника. Что делать? Куда бежать? К кому обращаться? Третий раз нельзя терять ребёнка. Это последняя возможность стать отцом-омегой.              — Мукуро-кун, ты уже проснулся? Ты был просто великолепен. Я не зря заплатил именно тебе. Может повторим как-нибудь? — раздался за его спиной тот же нежный голос альфы, который ещё, не открыв глаз, бормотал себе под нос что-то ласкательное. Омега дернулся, услышав его, и быстро, будто убегая от привидения, ринулся в сторону выхода, поспешно натягивая рубашку. Дверь кабинета на удивление не запиралась и, как и все другие в борделе, скрипела.              

***

      Уже сидя за столом в на собственной кухне, Кёя понял, что ему больно. Желудок заходился нервными спазмами, когда нос чувствовал приятный аромат горячей свежеприготовленной еды, но кусок не лез в горло, стопорясь в глотке. Сильно кружилась голова, немного плывло в глазах, но даже не в этом суть проблемы. Боль ломила изнутри, заставляя чувствовать себя последней гнидой. Как он мог...              Хибари ещё раз подошёл к вопросу о том, стоило ли ему уходить, но уже немного под другим углом: как оказалось, Мукуро совершенно не мешал ему в финансовом плане, что ранее имело больший вес. Омега вполне удовлетворял все его желания, для которых не требовался секс. Он был единственным человеком, который его с интересом слушал. В конце концов, Кёя не чувствовал себя одиноким. Он знал, что его ждали, хотели увидеть, думали о нём. Сейчас он бы всё отдал, чтобы всё вернуть назад, но что уже исправишь? С какими глазами он вернётся к Мукуро в бордель, если вообще вернётся? «Прости, я тут подумал — я ублюдок. Прости меня, давай я буду ходить к тебе дальше. Я задрот, не имеющий друзей, которому одиноко сидеть в квартире и на работе. Поговори со мной», — вот так это будет выглядеть? Ну уж нет. Как бы Хибари не хотел вернуться к омеге, гордость не позволит ему опуститься ещё раз. К тому же, он уже сказал своё последнее слово и оно стало решающим. Теперь Мукуро точно его не будет ждать.              Альфа ещё раз посмотрел на уже остывшую, потерявшую свой дурманящий запах еду и непроизвольно отвернулся. Всё же что-то сидело внутри Кёи и настоятельно твердило: ты не хочешь есть.              Парень подошёл к металлической, пропахшей кофе турке, которую явно стоило бы помыть, и засыпал в неё три ложки с горочкой перемолотых кофейных зёрен. Тихо поставил, стараясь не уронить, на столешницу. Придвинул фильтр с водой, но, приподняв его над столом, не удержал — и, с пронзительным грохотом, как специально, тот грохнулся обратно на столешницу, перевернувшись на бок. Из треснувшей крышки хлынула вода, стремительно скапывая на пол и смачивая и так немного влажную от пота рубашку.              — Твою мать, — процедил Кёя сквозь зубы, глядя на расползавшееся мокрое пятно от живота до колен. Вода продолжала назойливо вытекать, заполоняя всю столешницу, но в этот момент Хибари не слишком беспокоил факт того, что, если немедленно не убрать воду, она испортит всю древесину, отчего та просто пойдёт буграми. Единственный веский аргумент в сторону расстройства был только один: теперь он мокрый, а переодеваться не хотелось совершенно. Но к нему быстро подобралось решение: а, ладно, так сойдёт.              Альфа тупо посмотрел на беспорядок, потом на турку, так и незалитую водой. Что-то и кофе перехотелось пить. Он развернулся, посмотрел на ужин: никаких кулинарных изысков. Только яичница и пара ломтиков колбасы, которая затухла ещё позавчера. Кёя глупо улыбнулся, подумав о чём-то своём. Он не сможет в себя это затолкать. На еду было даже противно смотреть. А ещё это ночная смена, чёрт её возьми. Идти на неё голодным было самоубийство. Даже после крепкого сытного ужина и похода в ночь, он приходил с утра злой, уставший и очень-очень голодный. Что говорить про данную ситуацию? Может позвонить начальнику и попросить ещё один отгул? Ну уж нет. Второй раз он на уступки не пойдёт или пойдёт, но будет припоминать это до конца его жизни.              Парень устало рухнул на твердый деревянный стул. Нужно подняться, переодеться, заставить себя съесть хоть кусочек и настроиться на работу. Сегодня самое сложное и утомительное дежурство: перемывание посуды, стирка салфеток и промывание коктейльных трубочек для повторного использования. И как это выполнить в таком расположении духа? Проститутка буквально ни на мгновение не покидал голову альфы, заставляя думать, рассуждать и приводить доводы к тому, что он всё-таки совершил очень важную и необдуманную ошибку. Может на работе будет полегче? Тем Михаэль: он поделится чем-нибудь хорошим, займёт его время и мысли. В любом случае, должно стать чуть легче.              

***

      Буквально задыхаясь в немой истерике, Мукуро лежал на полу в своей маленькой комнатке, сложившись калачиком так, чтобы касаться спиной стены. Его колотили ужас, страх и огромная вина. Он боялся того, что будет дальше: завтра он уже должен работать упорно, как раньше, но... там же ребёночек... и омега в этом ничуть не сомневался. Он до конца жизни запомнил то самое чувство, когда ты не один. Такое было только дважды, но и этого хватило, чтобы запомнить.              Он немного дрожал, то ли от того, что ему холодно на деревянном полу с босыми ногами, то ли из-за того, что ему страшно. Он не выходил из своей коморки с утра, не перехватил даже крошки в баре, не то что пообедал. Ему безумно хотелось есть, да и маленькому, кстати, тоже, но... Мукуро боялся, что в еде могла быть какая-нибудь гадость, которая вновь аннулирует его беременность. Он уже отец двух мёртвых детей, и если не родится третий, то жить больше незачем. Единственная тёплая мысль, которая сидела в его душеньке и грела его в самые сложные и провальные моменты: «Но это же только мелочи. Ты потерпишь, отдашь долг, и у тебя будет ребёнок», — а чем теперь подковывать свой страх? Третий раз он не перенесёт выкидыша.              Его душила горькая обида. Он дался Бьякурану за какие-то три с половиной тысячи, но они сильно ему аукнулись. Лучше быть побитым, униженным, втоптанным в грязь, но не беременным. Да о чём он думал, когда смотрел на эти шуршащие купюры, которые он уже куда-то успел задевать. Он виноват даже не перед собой. Ладно, загубить свою жизнь ещё простительно — она стоила только семь тысяч йен, но... а жизнь последнего ребёнка? Какого это, жить с мыслью, что у тебя никогда не будет такого человека, которого бы ты назвал сыном? В которого бы вложил всю душу? Которому бы отдал всё до нитки, только бы с ним всё было хорошо? Какого это? Он виноват перед ребёнком. Рано или поздно настанет тот момент, когда свою беременность будет невозможно скрыть — появится животик, его будет тошнить, он не сможет обслуживать клиентов, потому что это тоже может навредить ребёнку. Он не выгоден борделю, но никого не интересовало, что это его последний аборт. Пока на столе директора не будет лежать четыреста семьдесят тысяч йен, из которых осталось доложить почти двести, его не выпустят.              Обида душила и из-за Хибари. Он — единственный человек, которому он мог рассказать о своём сложном положении и попросить у него помощи, больше никогда не придёт. Куда бежать? Что делать? К кому обращаться? В публичном доме каждый готов перегрызть друг другу глотку за место под солнышком, а упустить такую прекрасную возможность подгадить коллеге не пропустит никто. К тому же половина борделя знала о том, что гордая проститутка из сто сорок пятой практически бесплодна и ничего не стоит лишить его последних крупиц счастья за свою вездесущую гордыню и цинизм.              Мукуро уже забыл, когда плакал в последний раз. Он помнил, что что-то такое было, но очень и очень давно, когда его в первый раз сюда привели. Потом он сказал себе, что ничто в этом мире не достойно его слёз, и удерживал себя в узде, как бы трудно это ни было. Потом молчание вошло в привычку. И даже сейчас, когда смысл жизни почти потерян и держался буквально на волоске от падения, он не плакал, хотя так хотелось. У него дрожали губы, трепетали ресницы и буквально горели веки от подступавших слёз, но глаза оставались сухими. Он всхлипывал, но не мог проплакаться. Он хотел закричать, но не мог. Он хотел поговорить, но не с кем. Он хотел излить душу, но скоро придётся изливать семя. Как любой омега, он хотел тепла и заботы, которую получал от ушедшего Кёи, но понимал, что больше её не получит... и это буквально прожигало душу насквозь.              Парень поглаживал себя по животу там, где, как он предполагал, сидел его сыночек, и тихо поскуливал, стараясь не нажимать слишком сильно, думая, что мог что-то испортить.              «А ну и что, что я бесплодный, мой ребёнок скоро умрёт, а я морю его голодом. Что я за отец. Пойду поем! — немного воодушевился омега, придя к выводу, что голодом он убьёт ребёнка быстрее, чем до него доберутся другие. Он окинул взглядом полупустую комнату. Где-то в углу, рядом с пиджаком Хибари на полу лежали три с половиной тысячи, которые заплатил ему Бьякуран. И плевать, что хороший ужин тут мог обойтись в косарь, и плевать, что на завтра могло не хватить. Завтра для его ребёнка могло и не наступить, а за то, чтобы последние дни его мальчика были лучшими, пусть ещё и в теле отца, Мукуро готов был отдать всё.