У нас только девять месяцев

      Хибари уговорили вызвать такси за счёт директора заведения и не приходить завтра на работу. Альфа был в бешенстве — он не мог позволить себе не прийти в публичный дом и не отдать деньги. Это могло привести к самым безумным и чреватым смертью последствиям. И всё из–за какой–то слабости? Когда это он был таким немощным? Да даже когда отец–омега про него забывал, Кёя сам себе соску находил, а сейчас его должна остановить какая–то боль?              Альфа хотел назвать водителю неверный адрес и попросить его довести до дома терпимости, но директор, прекрасно знавший, где жил его подчинённый, запретил бете–таксисту везти Кёю куда–то дальше, кроме названного адреса, который дал с невероятной точностью, доплатив при этом, чтобы мужик, в случае чего, помог Хибари добраться до калитки.              — Молодой человек, я заплачу больше, отвези меня в публичный дом, — когда захлопнулась автомобильная дверка и бета принял получку от директора, уже второй раз спокойно и без брани повторил альфа, потянувшись за бумажником, в котором на всякий случай лежали запасные две сотни помимо тех восьмисот, что полагалось отдавать ежедневно.       — Нет, дядя, тебе сейчас не омежек трахать, а дома на диванчике лежать и сериалы смотреть. И ж чего удумал, — усмехнулся таксист, спуская сцепление и трогаясь. Хибари прокрутил в голове свою просьбу, стараясь вдуматься, что ввело бету в смех, и тут же, но уже немного запоздало, догадался. У него же спина болела, а он просил отвезти его в бордель. Мужик же не в теме.              — Ты всё не так понял. Ничего не спрашивай. Подождёшь десять минут, я опять дам тебе денег, а дальше повезёшь меня, куда сказали.       — Да ты явно себя недооцениваешь, — таксист снова заулыбался, поняв всё совершенно искажённо. Знал бы он, что от него сейчас, возможно, могла бы зависеть чья–то жизнь. Хибари понимал, что сам от своего дома к Мукуро не доберётся на трамвайных линиях и с пересадками, а второй раз на такси разъезжать себе не позволит — лишних денег нет. Оставалась надежда только на этого человека.              — Мужик, тебя не спрашивают. Баранку поверни и вези, куда говорю я, — включая устрашающий тон, Кёя вновь предпринял попытку переубедить водилу, не отступаясь. Уже почти шесть часов, а пробок на удивление нет. Видимо, люди ещё только собирались с работы.       — Зачем тебе?       — Не твоё дело, — не выдержал и всё же огрызнулся альфа, в следующий момент прикусывая язык во избежание лишних глупостей. Сейчас нужно действовать поаккуратнее.       — Не, отец, лишним будет, отвечаю. Давай–ка без глупостей...              

***

      Мукуро сидел на заднем сидении рядом с Бьякураном, присосавшись к большому широкому тонированному стеклу, через которое можно было увидеть пролетавшие мимо по трассе машины, иногда небольшие рисовые поля и речонки, которых парень насчитал уже три. Бьякуран уже пробовал спросить его впечатление, но Мукуро молчал, только всматриваясь в бескрайнюю красоту, которая открылась перед ним, а Джессо наблюдал за ним, завидуя: омега настолько наивен и чист в знаниях мира, что готов дивиться обычной заправке на трассе. Когда в последний раз альфа был со своим бывшим любовником в Париже, он не стал выходить за пределы улицы, на которой размещался их отель, и вообще не предпочитал покидать территорию, потому что спа, круглосуточное питание и секс ему были интереснее, чем, например, та же Эйфелева башня, которая уже стала чеканиться на всех магнитиках, брелках и другой туристической мишуре. Хотел бы Бьякуран в этот момент поразиться так же и почувствовать то же восхищение, что сейчас на лице Мукуро.              Рокудо не произносил ни слова. Он был настолько поражён, что не мог думать ни о Хибари, ни о Бьякуране, ни о публичном доме и всей той падали, что его переполняла. Разве можно думать о подобном, когда вокруг тебя столько всего... необычного... Хотелось выйти из машины и, подойдя к обочине, потрогать травку. Хотелось посмотреть на деревья, подойти к ним поближе, хотелось зайти на рисовое поле, чтобы почувствовать, каково это — стоять там. И, убегая из поля видимости, предметы очень разочаровывали омегу тем, что он не успел в них разобраться.              Мукуро было даже как–то противно: он столь многое не видел, и теперь оно так... сложно в понимании и восприятии. И это только начало. Всё то, о чём ему рассказывал Кёя, всё то, что показывал сейчас Бьякуран... это всё правда. Неужели была жизнь за пределами борделя? Почему Мукуро не знал о ней? Почему ему ни о чём не говорили? Парень думал, будто весь мир — это огромный публичный дом, разбавленный бизнесменами, у которых волшебным образом появлялись деньги, за которые можно было покушать и откупить свой долг, политиками, которые подобно директору борделя или Ирина раздавали приказы и тоже получали за это прибыль, и такими, как Хибари — простыми людьми, которые не имели в жизни особой планки и стабильно держались где–то между вышкой и полом. И Мукуро стремился к этому среднему уровню, но... даже представить не мог, что всё столь сложно.              Глубокие воспоминания из детства, которые уже почти не сохранились и вряд ли были достоверны, гласили о том, что омега был когда–то в этом мире. Что гулял с отцом–омегой по улице, что уже встречался с чем–то похожим, но... это так далеко, что и вспоминать невозможно.              — У тебя такие красивые изумлённые глазки, — сделал Джессо комплимент, придвигаясь чуть ближе и позволяя себе коснуться своим бедром бедра омеги. Тот не выразил никакого сопротивления. Он сейчас был не в том состоянии, чтобы что–то говорить. Альфа не был рассержен в ответ на молчание и даже как–то польстился: он добился самого главного — доверия и теперь только подковывал изумлением и добротой свою хорошую позицию, пока не пытаясь выставить Кёю предателем и бесчестным лгуном. Всё ещё впереди.              — Неужели всё это окружало меня и до этого, — обращаясь, скорее всего, к самому себе, пробормотал омега, касаясь стекла лбом и тихо усмехаясь своей же непомерной глупости. А ведь всё начиналось с того, что он просто хотел поговорить и отказать любовнику. Парень даже предположить не мог, что всё могло так обернуться.       — Мне жаль, что не был знаком с тобой раньше и не показал всей красоты мира. Я обещаю, что, как только мы приедем ко мне, я покажу тебе нечто большее, чем всё то уродство и грязь, коими ты сейчас поражён. Я покажу тебе то, чем и сам могу полюбоваться, когда мне становится скучно.              Заинтриговал Бьякуран, уже зная, что бы такого показать своему омежке, чтобы тот буквально очумел от одного только взгляда. То, чем он и сам был не прочь очароваться.              — Ещё лучше? — по–детски наивно спросил парень, стараясь представить, что могло быть лучше того, что он видел сейчас. Кёя пробовал приоткрыть завесу прекрасного и открытием окна показать, что была в жизни красота, но у Джессо это получалось куда лучше. Сейчас, если считать, Бьякуран вёл у Хибари со счётом десять минус три.       — Намного. Могу понять, почему ты не видел замки Луары, греческие сады, Париж, Венецию, Россию. Ты многое упустил. Это очень обидно. Но ты не переживай, как приедем, если хочешь, я покажу тебе свои старые фотографии. Там есть на что посмотреть, — перечислял Бьякуран, вспоминая и тем самым дразня любовника. Хотя Мукуро тоже из очень небедной семьи — его отец был крупным хозяином уже обанкротившейся фирмы и тоже вполне мог позволить показать своему и старшему, и младшему ребёнку мир, но омега залетел в публичный дом по долгам отца намного раньше, чем планировалось родителями. Их мальчик не успел, и теперь на всей его жизни поставлен крест. Он с детства шлюха и никогда не станет прежним.              

***

      — А что такое «Техномир», — ухватив взглядом надпись–название заведения, мимо которого они только что проехали, поинтересовался Мукуро, позволяя альфе легонько приобнять себя за плечи. Сейчас он не видел в Бьякуране того подлого и бесчестного человека, которым его считал раньше, и не мог предъявить причину, почему он казался ему нехорошим. О Кёе он сейчас даже не вспоминал.              — Это место, где очень много всякой техники: телевизоров, холодильников, микроволновок, сотовых телефонов там разных... — перечислял альфа, уже чувствуя себя виноватым перед Рокудо: он заставлял его смущаться и стыдиться своей неграмотности. Это было не по–джентельменски.       Омега не стал спрашивать определение каждого слова, боясь показаться тупым как пробка, хотя заведомо понимал, что избежать этих выводов не получится.              — А «Суши–бар»? Это как? — Мукуро не хотел специально спрашивать очевидное, типа магазинов продуктов, на которых прямо было написано их предназначение, но некоторое не стыдился уточнить. Всё–таки Бьякуран реагировал на каждый вопрос спокойно, охотно и, можно сказать, с инициативой, желая кратко всё пояснить.       — Хочешь, я сегодня их закажу?       — Кого? — при словах о заказе омега мог представить себе только снятие и уже построил в воображении качественный тройничок, как вдруг его поток мыслей был жестоко обломлен пояснением альфы:       — Еда такая. Мне, например, очень нравится...              

***

      Остановить Кёю оказалось не так просто, как предполагалось на первый взгляд. Таксист никак не мог ожидать, что человек с сорванной спиной и больной головой мог полезть в драку прямо посреди двора своего дома, когда бета решил дотащить альфу до квартиры, видя, насколько Хибари это было проблематично сделать самому. Повторно просить о доставке в бордель Кёя уже не стал, убедившись, что его не послушают и примут за озабоченного дурака, который просто не понимал своей ситуации.              Альфа достал из кармана брюк тонкий ключ без брелка и, поддерживая себя одной рукой за позвоночник, старался попасть левой, неудобной ему рукой, в замочную скважину. Он уже пожалел, что потащил этот несчастный ящик, и готов был вернуть хоть часть глупостей назад, но так не бывает. Парень оказался дома только через минуту и увидел через приоткрытое окно, выходившее на дорогу, как тронулся и отъехал от его дома таксист. «Так он ждал, когда я зайду? Вот собака!» — выругался не из–за излишней услужливости водилы, а скорее от собственной немощи Кёя, захлопывая за собой дверь и радуясь, что дядя додумался врезать в механизм двери автоматически защелкивавшийся замок.              Хибари бросил взгляд на настенные часы, висевшие над диваном, стоявшим прямо перед ним, и узнал, что уже десять минут седьмого. Ещё было время в запасе, и если выйти ещё минут через десять, то пешком по шпалам трамвая вполне можно было добраться и самостоятельно. Альфе оставалось только благодарить природу за то, что та одарила его великолепной фотографической памятью, благодаря которой он, впервые увидев местность, смог бы туда вернуться. По такому же принципу он самостоятельно приехал к Мукуро в первый раз.              Альфа тихо приземлился на диван, что встретил хозяина с предельной нежностью. Раньше парню казалось, будто его давно надо было выкинуть и сменить на новый, но после нескольких ночей, проведённых в ОКУ на «живых» пружинах, он понял, что его мебель ещё самая новая и замечательная.              Кёя улёгся на бок, протянув ноги, на сколько это позволяла боль в позвоночнике. Сейчас ему было абсолютно наплевать на то, что на его кремовом диване могли остаться чёрные следы уличной грязи от обуви. Он слишком устал и соскучился по дому. К тому же ему скоро уходить: зачем лишний раз напрягаться? Денег на трамвай не было, вернее, не хватало, а бомбить сотню альфа совершенно не хотел. Уж кто–кто, а Ирин прикопается к сумме куда дельнее, чем любой кондуктор Японии. Будь Хибари чуть поздоровее, он мог бы позволить прокатиться зайцем, как однажды сделал совершенно случайно, выбежав на ненужной остановке и забыв отдать билетёру деньги. Сам он придерживался основ дисциплины и редко позволял себе отойти от неё, но сейчас подобное не получится провернуть физически: слишком нерасторопные и медленные у него движения. Копилки с деньгами, как рисовали обычно в фильмах на чёрный день, у Кёи не было. Хорошо хоть погода неплохая и сейчас лето — на улице светло...              

***

      Бьякуран первый вышел из машины, быстро перебежал на противоположную сторону и, деловито открыв перед Мукуро дверь, интеллигентно подал ему руку. Омега не воспользовался игривой возможностью, выбираясь самостоятельно и ступая на шершавый колючий асфальт, чем–то безумно ему не понравившийся.              — Иди на ручки, — не изменяя ласковости тона, пригласил альфа, давая водителю понять, чтобы он трогал. Видимо, это был совершенно не таксист, раз не запросил с Бьякурана денег. Личный водитель?              В этот раз Мукуро подчинился Джессо более охотно и даже сам помог себе угнездиться. Ему совершенно не хотелось стоять босым на чуть тёплом, но всё же неприятном настиле. Омега сразу отметил, на сколько в этом районе чистый воздух. Он так не был похож на кондиционерный или застоявшийся, провонявший скисшей мочой, какой мог унюхать в борделе: не смотря на витавшую невдалеке копоть, для носика и лёгких Мукуро он был просто волшебен.       Машина остановилась у большого высокого каменного забора, заштукатуренного и покрашенного в тот же белый цвет, который скрывал за собой трёхэтажный особняк. Сама улица была очень живой и красивый: она была застроена такими же красивыми игрушечными виллами–домиками, в которых умышленно часть забора была прозрачной и проявляла великолепной красоты сад, который во всю цвёл. Глаза омеги разбегались: он не знал, на что можно обратить своё драгоценное внимание, и, не найдя ничего более уместного, просто сомкнул веки, позволяя альфе унести его куда–нибудь, куда ему самому заблагорассудится.              — Тебе страшно? — предположил альфа, прикидывая, с чего бы парень так доверчиво вешался ему на шею и зажмуривался. Бьякуран понимал, что его омега не такой чувствительный и пугливый, чтобы просто так сдаться и задрожать.       — Конечно нет, — как–то горделиво отозвался омега, съехавший с рук Бьякурана обратно на землю, но уже столкнувшись не с противным раскрошенным в пыль и щебень асфальтом, а чем–то однородным, немного ребристым и очень горячим: заезд к главному входу в калитку был выложен мраморной плиткой, нагревшейся за день на солнце и вовсю отдававшей теперь тепло. Парень не стал спрашивать, почему его опустили, посчитав вопрос наглым и неуместным. Он видел, как Джессо рылся в борсетке, взятой им в спешке, и старался накопать в ней магнитный ключ от небольшого специального прохода в воротах, предназначенного для людей, чтобы лишний раз не мотать створки ворот.              После омега уже шёл сам, двигаясь на носочках, боясь проколоть ногу, но за забором было слишком уж чисто. По обе стороны от дома и по всему периметру территории тянулась большая неширокая гряда, полностью усаженная всевозможными цветочками, которые яркими пятнами выбивались из белизны здания–коттеджа, забора и пола, который, к слову, был глянцево отполирован и блестел.              Бьякуран, только переступая порог в свои владения, нагнулся, чтобы расшнуровать обувь и снять её, в дальнейшем неся в руках. Альфа обожал этот яркий, неестественно белый цвет, и ему очень не хотелось пачкать его грязью с улицы.       Омега шёл впереди, постоянно оглядываясь, не сильно ли он убежал от Бьякурана, и сравнивая всё это с болотом, в котором он жил раньше. Он вспоминал, что считал хорошими условиями и... наконец–то понял, почему был так недоволен, когда его только привели в публичный дом. Почему он так плакал, возмущался, не желал терпеть и брезгливо мерился. Он помнил, что родители не позволяли видеть своему ребёнку такое дно. Пару лет назад омега вообще перестал задумываться над тем, где жил и как содержался. Ему не с чем было сравнить. А то, что было, он благополучно забыл.              Идя за парнем следом в носках, Бьякуран замечал, какую по–своему смешную и косолапую цепочку «пяточек» оставлял за собой Мукуро босыми ножками, которые непременно оставляли следок на блестящем мраморе. Джессо даже решил побаловаться, пока не трогая омегу и стараясь идти точно по его следам, копируя кривизну походки и вогнутость ног друг к другу. Так он прошёл немного — метров пять, дальше у него просто закололи щиколотки и начали цепляться большие пальцы. «Надо же так умудриться ходить!» — усмехнулся альфа, только сейчас обращая внимание на сам следок — у его омеги явное плоскостопие. Ну... немудрено... если совершенно не носить обуви, только это и получится.              Они шли долго и никуда не спеша. Бьякуран позволил омеге притормозить, чтобы разглядеть один сильно понравившийся ему цветочек. Даже предложил сорвать его, но Мукуро тактично отказался, чувствуя неловкость ситуации.              Входная дверь была приоткрыта, что тоже немало удивило омегу. В публичным доме все двери закрывались на ключ, а всё то, что не было закрыто, было общим, и там всегда творилась какая–то неразбериха.              — Ты не закрываешь двери? — поинтересовался Мукуро, пропуская хозяина квартиры вперёд и позволяя открыть ему перед ним дверку, словно швейцар, делая элегантный жест рукой, как бы просящий поскорей зайти. Омега нисколько не удивился тому, что в помещении вся мебель тоже была белой. В последнее время он привык к этому цвету. «Почему тогда машина была чёрной?» — мельком подумал парень, как–то не заострив на этом вопросе особого внимания и не сочтя его достойным, чтобы задать лично Бьякурану.       — А зачем? — беззаботно усмехнулся альфа, захлопывая за вошедшим дверь и озвучивая чьё–то имя. — Подожди минуточку, Мукуро–кун, я отдам свою обувь.              Омега согласно кивнул. Он как–то никуда не спешил. Парень только посмотрел себе под ноги — там, где он стоял, уже образовалось серое пятнышко, хотя нигде больше подобного не было. А всё потому, что он босой и собрал грязь с улицы. Рокудо стало даже как–то неудобно, хоть становись на корячки и ползи раком, лишь бы не испортить это кипельно–белое великолепие: на полу лежал мягкий с длинным ворсом коврик, который, наверное, было бы безумно трудно промыть в случае его капитальной почистки; потолок был очень высокий с прозрачной крышей, что предавало комнате особую дневную освещенность и, проходя через призму висевшей на случай непогоды люстры, свет мягко рассыпался по всему залу. Лестницы были две, сначала обе они вели на открытый второй этаж, который разместился балконом, и все двери на нём можно было увидеть, стоя внизу на этом ковре. Потом одна начала уходить куда–то на крышу, или чердак, или гардеробную, или всё вместе, а другая поползла ниже и чуть в бок на, кажется, третий этаж, который был неприступен любопытным взглядам и отгораживался зеркалами.              Альфа хотел спросить, почему Мукуро с таким жадным любопытством рассматривал его квартиру и все детали интерьера, но потом опомнился, что ничего лучше омега ещё не видел.              Не прошло и полуминуты, как откуда–то из–за угла поспел невысокий, но очень коренастый человек — густая проседь, собиравшаяся в хвост, рассеянный тяжёлый взгляд под ноги Мукуро, точно заметивший первую грязь от очередного любовника, коих он перестал считать только на девятом.              — Это Кеншин — мой... как бы дворецкий. Чтоб я без него делал, — наиграно вежливо и не здороваясь со слугой, сразу начал с дела Джессо, протягивая мужчине свою обувь и указывая на своего омегу рукой, не желая тыкать пальцем: — А это, Кен, мой омега. И теперь, будь добр, называть его хозяином, — уточнил Бьякуран, не церемонясь больше, и, взяв омегу под руку, пошёл куда–то вправо.       — Подожди, — затормозил его Мукуро, резко останавливаясь на месте, не пройдя и двух шагов и ловя на себе недоумевающий взгляд хозяина квартиры, — у меня ноги грязные, — пояснил он, делая шаг назад, чтобы больше не тащить серые следы.              — Кен–тян, помой ковёр! — не задумываясь, протянул альфа, улыбаясь и показывая парню уже знакомый им обоим жест, который означал «на ручки». — Если ты так хочешь, я могу снова пронести тебя на руках.              

***

      Засидевшись и залежавшись в позе, в которой спина болела меньше всего, Хибари совершенно потерял отчёт времени и задремал, радуясь своему мягенькому диванчику. Он всё время говорил себе, что вот ещё одну минуточку и он обязательно поднимется, даже пробовал сделать это, но, получив аргументирующий разряд боли, опускался обратно. Так он провалялся аж до девяти вечера, поздно спохватившись, что опаздывал.              «Сейчас приду, а там меня ждёт мой Мукуро. Купить бы ему что–нибудь, чтоб не идти с пустыми руками — виноват же. Нехорошо со щекой получилось. Ещё раз обязательно извинюсь и, скорее всего, останусь ночевать у него. Пусть он не свят и целомудрен, но такой уж он у нас... есть... ради него действительно стоит превозмогать боль».              

***

      Мукуро лежал на очень схожем с настилом в «коридоре» пушистом ковре в белом махровом халате, растягиваясь и похрустывая косточками. Он только вылез из ванны, и туда сразу завьюжился Бьякуран, попросивший подождать его в этой комнате, чтобы они не потерялись. Омега распустил волосы, позволяя им беспорядочно лежать на ковре, не боясь, что в них запутается какая–нибудь харковина или жвачка.              «И почему я согласился? О чём я думал? Сколько сейчас времени? Наверное, обед — ещё светло. Нужно успеть вернуться к вечеру, чтобы увидеть Хибари. Что я скажу ему? Мне нужно было отказаться, но... тогда бы я не лежал здесь... не помылся бы... не увидел всяких красивых штучек. Время ещё есть, он не узнает. Я же не делаю ничего плохого?» — рассуждал Мукуро, осуждая себя за своеобразное предательство. Да–да, он чувствовал себя сейчас именно так. Хоть он лежал на мягком ковре в чистом меховом халате, скоро они поедят чего–нибудь обязательно вкусненького, и альфа будет показывать омеге что–то, как и обещал, но... радость от происходившего опять не приходила. Всё не могло быть настолько хорошо, чтобы являться правдой. Бьякуран обязательно должен вломиться в комнату, попробовать побить его или сделать ещё что–нибудь бесчестное, а Кёя будет его героически жалеть и выручать, но... никакой опасности вроде нет. И, если узнать альфу чуть ближе, всё его лицемерие и игра в хорошего мальчика — обычные шалости и игривость характера. Он актёр своего маленького театра, который решил назвать жизнью.              — Прости меня, Хибари–кун, я так и не поговорил о тебе... — с искренним сожалением и болью прошипел парень себе под нос, переворачиваясь на бок и сжимаясь калачиком, чтобы было удобнее. В один только момент у него так резко изменилось настроение — он буквально завял. «Как я хочу, чтобы ты сейчас услышал, что мне жаль. Не думай обо мне плохо...» — обращаясь к невидимому Кёе, шептал парень, на мгновение чего–то испугавшись. Может, гнева его Хибари? Когда он узнает, что Мукуро так ничего и не сказал Бьякурану, приехал к нему домой и лишь балдел.              Омега надеялся, что его альфа поймёт танец на шесте правильно и даже одобрит его, но, как показывала практика, этого Кёя совершенно не поощрял и даже, наоборот, запрещал. Как он сможет отреагировать на этот необдуманный, лихой и совершенно недвусмысленный подлячок со стороны любимого?              Бесшумно открылась дверь — омега не привык к такой тишине. Его постоянно окружали шумы от гогочущей поддатой толпы, а сейчас... до невозможности тихо. И подумать, что с таким беззвучием могла отвориться дверка, Мукуро даже не мог.       — Эй, Мукуро–чан, ты чего так лежишь? — заботливо обратился хозяин квартиры, одной рукой поддерживая узел на полотенце, что служило ему набедренной «повязкой», а другой легонько толкнул дверь за спину. Потом она закрылась сама.              Парень отреагировал быстро, будучи резко выдернутым из своих мыслей и застигнутым врасплох на самом интересном месте размышлений, и даже не знал, что сказать. Он закусил нижнюю губу, стараясь как можно скорее перестроиться на другу волну и отвлечься, но Джессо отловил его быстрее:       — Тебе больно? — предположил альфа, подходя к парню и присаживаясь на его уровень, чтобы не казаться таким высоким и далёким. Мукуро покачал головой, отрицая, и самому себе стараясь ответить на незамысловатый вопрос: что же всё—таки произошло? Что повлияло на столь кардинальную смену эмоций?              — Чего ты меня так пугаешь? Я уже подумал, что что–то с ребёнком, — Бьякуран положил парню на талию руку, аккуратно намекая на то, чтобы он перевернулся на спину и посмотрел на него. Омега не спешил выполнять просьбу. Альфа терпеливо подождал, когда Мукуро снизойдёт перевернуться. Сейчас он не стал торопить его или умышленно давить. Пусть парень сам всё осмыслит и, может, немного расслабится.              Рокудо положил руку на живот, перевернувшись на спину, и мягко надавил на него через махровый халатик. Всё в полном порядке, переживать не за что. Улыбка проскользнула на его губах так же внезапно, как и пропало отчаяние. «Сейчас нельзя думать о Хибари–куне», — загнал себя в рамку парень, как бы преграждая поток лишних мыслей, которые могли повлечь совершенно разный исход и мысли хозяина квартиры.              — Не знал, что на столько резкая смена настроения у беременных это правда, — как–то с усмешкой воскликнул альфа, ложась рядом и собирая волосы омеги в кулак, аккуратно кладя их обладателю на грудь, чтобы не лечь случайно. «Такой красивый цвет. Никогда бы ни подумал, что он не красился», — размышлял Бьякуран, подмечая, что такого необычного тёмно–синего с голубизной цвета у парня были не только волосы, но и брови, ресницы и лёгкий пушок в паху и на ногах, которые Джессо заметил значительно раньше вовремя их половой близости.              — О чём ты думаешь? — спросил омега, вспоминая, как он, задав этот вопрос своему альфе, получил очень неласковый и угнетающий ответ. Этот, наверное, мог думать о похожем. Они же практически из одного слоя общества.       — А тебя часто тошнит? Говорят, рвотные позывы начинаются с самых первых дней беременности. Ты сейчас хочешь кушать? — немного неудачно связав рвотные позывы и желание поесть, вопросом на вопрос ответил альфа, убирая руку с пояса парня и слыша его приглушённый смешок.       — Только раз. Больше такого не было, и то, наверное, в первый раз просто отравился, — вспоминая, как в первый раз его неожиданно вывернуло, а он не с первого раза догадался, с чем это было связано, ответил Мукуро, думая над вторым, более серьёзным вопросом: он бы безусловно хотел покушать и не отрицал этого — ему не досталось даже завтрака.              — Ты обедал? Я, кажется, рано тебя забрал, — обдумав сказанное и прикинув всевозможные двусмысленности, которые могли прийти парню в голову, спросил Бьякуран, приподнимаясь и опуская скомканное от не очень ловкого приземления на пол полотенце. Мукуро, завидев в той области тела движения, по наитию бесстыже и не скрывая взгляда, посмотрел на соскальзывавшее полотенце, нисколько не изменившись в лице.       — Я и не завтракал, кажется, — проговорил он, подпирая голову кулачком под висок, перевернувшись на бок.              — Шалун, куда ты смотришь? — игриво качнув бедром, указал ему на недочёт в поведении Бьякуран, будучи совершенно не против, чтобы его омега что–то подглядел. Да и к тому же скрывать особо нечего. У всех почти всё одинаковое.       Мукуро намёк принял, закрывая глаза и пристыженно ухмыляясь. Он как–то не подумал про приличие и забылся. Извиняться не стал, думая, что его внешний вид, по которому альфа безошибочно определял каждое слово, которое мог бы произнести парень, и так говорил об этом.              — Не ел совсем? С ума сошёл? Где был Ирин, чёрт его возьми! — тихо возмутился Бьякуран, изумившись, каким хамством и искусством вранья обладали его подчинённые. «Сам сожрал, сволочь. Ну, ничего–ничего. Траха у него хорошего ночного не было», — уже придумал хорошее наказание своему подчинённому Бьякуран, отрываясь с толчка от пола и довольно неумело вставая с корточек на ноги.              — Куда ты? — только и спросил омега, не шевелясь, когда заметил, что Джессо отодвинул дверцу зеркального шкафа–купе, первый ролик которого располагался на полу, а второй прямо на потолке, отчего тот казался безразмерным, и достал из него комплект белья, сложенный аккуратной выглаженной стопочкой.       — Никуда... сейчас есть пойдем. Одеваюсь, — рассказал свой план действий Бьякуран, отворачиваясь от омеги спиной, как бы для приличия, и убирая с бёдер руку. Полотенце упало само.              — А куда пойдём? — задал глупый вопрос парень, скорее всего для поддержания беседы. Ему совершенно не было интересно, куда альфа поведёт его сейчас. Здание было просто огромным, и в нём бесконечно всего интересного и неопознанного, но скоро уже ночь.       — На этаж выше. Там столовая, тренажёрный зал и большая бильярдная. Хочешь сыграем? — вскользь предложил альфа, натягивая футболку и затягивая декоративную шнуровку на ней.       — В бильярд? — переспросил омега, чувствуя, что хозяин уже одет и, можно сказать, ждал его, и медленно поднялся с нагретого в прохладной кондиционерной свежести места. — Никогда не пробовал. Говорят, у нас в борделе было что–то похожее, но это дело слишком быстро прикрыли. Не окупило. Но я так и не видел.              — Всё в жизни когда–нибудь бывает в первый раз, — присаживаясь, чтобы добраться до нижней полочки в шкафу, проговорил альфа, глубоко подлезая рукой в недры. — Отгадай, что это, Мукуро–кун. С этим можно поиграть, три буквы, заканчивается на букву «Й». — Джессо усмехнулся и, даже не гладя на любовника, определил, что он подумал о совершенно неправильном. В эту ловушку попадались все, кто впервые слышал подобное.              — Это игральный кий, — восторженно пояснил альфа, видимо, найдя то, что искал. В его руках были небольшие комнатные тапочки с крепкой подошвой, в которых Бьякуран обычно выходил гулять весной по пока что холодному, но великолепному мраморному саду. — На–ка, держи. Это должно быть тебе впору, — улыбнувшись, сказал он, с такой же лёгкостью, что и дверь, толкая её в сторону, чтобы закрыть, но она, как порядочная и с установленными доводчиками, довела задуманное хозяином до конца.              Джессо подошёл к омеге вплотную, не заставляя его утруждаться, чтобы подойти самому. Он поставил ярко–жёлтую крепкую обувь прямо перед стопами Мукуро, присаживаясь на корточки и приподнимая ножку омеги, примеряя тапочек, словно принц примерял на свою золушку хрустальную туфельку, которая оказалась ему как раз.              — Зачем? — протягивая носочек к полу, чтобы обувь, не закреплённая на пятке, съехала сама, спросил омега, страшно пошатнувшись на одной ноге. Альфа поймал его за щиколотку, прикладывая ладошку второй руки к стопе парня и легонько щекотнув его, воспользовавшись моментом.       — Ты же постоянно ходил разутый? Не мудрено, что у тебя плоскостопие. Я заметил совершенно недавно. Это нехорошо. Не бойся, от этого ещё никто не умирал. Так будет лучше, просто поверь мне.