У нас только девять месяцев

Хибари уже почти не чувствовал пальцев на руках, не чувствовал биения сердца, ему больно пошевелить конечностями, но... чем-то это ему безумно нравилось. Этот оцепеняющий холод, приятная дрожь, после ломка в суставах... как же ему всё-таки нравилась холодная ванна! Да и спина в ней почти не болела, только чуть покалывала, оповещая, что ещё пока принадлежала хозяину. Именно так Кёя расслаблялся и старался позабыть о сим мирском, не дававшем альфе покоя. Он устал думать, решать, переживать и бояться за кого–то. Хибари не мог не вспомнить свои рассуждения насчёт Мукуро, обманувшего его. Как он желал его увидеть, поговорить с этим наивным продажным созданием, всеми силами помочь, приласкать, но... как он мог так ошибиться? Альфа прикинул циферки и суммы, потраченные на Мукуро. Да на эти деньги он мог купить себе полный комплект новой одежды: пиджак, две рубашки на смену, качественную фирменную обувь, новые трусы, носки, галстук... что угодно... Сейчас же он понимал, что пустил деньги на ветер, поддавшись какой–то странной иллюзорной мысли о... любви. Он всю свою сознательную жизнь был глубоко одинок, и ничто не могло это скрасить. Хибари и сам–то не желал общаться, предпочитая общество в компании самого себя — это куда интереснее и вернее, чем с кем–то другим. Рокудо оказался обычной проституткой... «А чего я ожидал? Если подумать здраво, он совершил правильный поступок и его можно во всём понять. У Бьякурана деньги, а я студент, от Бьякурана ребёнок, а из меня любовник жалкий. С Бьякураном Мукуро проводит всё своё свободное время, а я вечно пропадаю на работе. Может, это я ошибаюсь в Джессо? Если омеге с ним хорошо, то почему мне должно быть плохо. Теперь у меня есть Михаэль», — пытаясь придумать оправдание своему звонку, рассуждал вслух Кёя, что со стороны выглядело довольно смешно. Альфа отрицал, старался найти этому глупейшую отговорку или даже действовать по принципу: если любишь — отпусти, но... чёрт... на практике это совершенно по–другому. Объяснить себе сейчас было куда реальнее, чем там, в публичном доме, когда возмущение альфы было на пределе. Сейчас Хибари было немного больно и обидно. Только по–человечески обидно. Мукуро так многое ему пообещал, Кёя в это поверил, тоже много чего наговорил и, веря в какую–то влюблённость, поддался мольбам беременного омеги. Он взялся оплачивать его долги вслепую. Как он мог так обознаться? Альфа пошевелил рукой — больно. Конечность онемела и приобрела мертвецки–серый оттенок. Парень уже подумывал, что хватит истязать тело, душе это всё равно уже не помогало. В такие моменты Хибари не боялся уснуть в холоде и уже не проснуться, закоченев и померев от переохлаждения. Полная безнадёга движений давала стимул не шевелиться и совершенно не отвлекаться от одной только мысли. Кёя выполз из ванны тяжело. Комната ему казалась парилкой, в которой нечем было дышать. Такое следовало ожидать, такое бывало раньше. Альфа ничуть не удивился тому, когда он становился на коврик в ванной, то его ноги сильно тряслись и не удерживали тело — нагрузку пришлось распределить равномерно через опору на раковину. Парень опустился на пол, ложась на коврик и тяжело дыша. Как же он замёрз. Каждый раз говоря себе, что ледяные ванны вредили здоровью и после подобных процедур он долгое время не мог прийти в себя, отлёживаясь на кровати в дикой трясучке как при высокой температуре, но снова и снова нарушал данное себе обещание и в особо сложные случаи шел на истязание тела. Хибари свернулся в калачик, притягивая колени к груди и стараясь прижаться спиной к ванной. Первым делом признаки жизни подал позвоночник, возмущённо требовавший мягкой постели и тёплого одеяла... Но альфа чувствовал, что сейчас он до всего этого не доползёт. Сейчас нужно пережить этот недолгий момент... ломки... Парень пошевелил пальцами, но пока их у него «не было». Именно в такие моменты Хибари начинал чувствовать, как сильно билось его сердце. Он лежал на своей левой руке грудью, чтобы немного согреть её, и ощущал, как неудержимо рвалось из клетки рёбер сердце. Он слышал его стук в висках, чувствовал, как щекотно разбегалась по венам кровь, согревая тело изнутри. В какой–то степени водная экзекуция себя оправдывала. «Лежать на полу больше нельзя», — решил Кёя, глядя на мир с самого пола и думая, что неплохо было бы помыть плитку. Обычно в квартире убирался дядя, да так хорошо, что после его уборки в ванной можно было проводить операции, но... его племянник не каждый день мог позволить переночевать себе дома, не всегда было время для стирки, глажки, готовки, уборки, потому в квартире был вечный срач, хотя альфе это и самому не очень нравилось. Вот и сейчас он смотрел на комнату, немного удивляясь находке: он видел прямо за раковиной какое–то тоненькое серебряное колечко, о котором, кажется, все позабыли. Хибари поднялся медленно, хватаясь за край ванны и помогая себе оторваться от коврика, на котором так хорошо разместился. Его гнало любопытство. Правильно ли он рассмотрел предмет? Было ли это, правда, кольцом или обычная пылинка, на которую наросли капельки испарины или пролитой воды. Подойдя чуть ближе и присмотревшись, альфа понял, что это и правда тоненькое колечко, предназначенное явно для пальчиков омеги. Парень трижды подумал, мечась: брать, не брать, брать, не брать... Вроде и не хотелось, потому что только поднялся и так хорошо пошёл, а с другой... что же это за такое странное кольцо? Почему оно тут так валялось? Почему дядя не нашёл его, когда убирался? Почему Кёя сам его не заметил? Ему, конечно, не до того было, но, кажется, лежало оно там очень давно. Хибари предположил это по сантиметровому наросту паутины, в которую кольцо было запутано, и только реденько проблёскивало через всю ту пыль. Он нехотя сел на корточки, сохраняя равновесие, и брезгливо потянулся за колечком, вороша паучье гнездо, до этого никем не тронутое. Кольцо оказалось гладеньким, не поцарапанным и изящно тонким. На внутренней его стороне были высечены иероглифы, значение которым альфа не придал. Сейчас ему хотелось одного — прилечь на что–нибудь помягче. Ему сейчас безумно хотелось полежать, подремать, подумать о... Мукуро... почему–то не отпускавшего его покой. Ему сейчас нравилось осуждать омегу, оскорбляя его проституткой, а потом мысленно извинять, всячески его оправдывая. Кёя никак не мог определиться, хотел ли он вернуть всё на свои места или уже никогда не простить Рокудо, даже если он будет ползать у него в ногах и приводить какие–то ну прям неземные доводы. Пара мучительных мгновений — и Хибари с блаженным выдохом упал на кровать, немного не вовремя вспоминая, что у него болела спина и что ему бы не желательно совершать таких резких движений. Благо, что шок от холода пока никуда не делся и позвоночник пока не мог понять, что происходило, слепо подчиняясь командам ничем не заправлявшего мозга. Парень блаженно растянулся, упираясь носом в мягкую обивку дивана и слабо подрагивая, позволяя себе эту маленькую слабость. От ходьбы к нему вернулось ощущение ног, а после поднятия с пола кольца ещё рук и пальцев. Приятная нега пробегала по телу, покалывая пока «замороженные» места. Кёя лежал в такой позе не дольше минуты, сжимая в кулаке горячее от его тепла серебряное кольцо. Ему было интересно, что за инициалы на нём высечены, но в полумутном сознании, желавшем только переместиться на кровать и упасть, не было сил разобрать что–то. Хибари лениво поднёс колечко к самому носу, потирая его большим пальцем и вытирая с него паутину — кольцо ярко блеснуло. Видимо, за столько времени оно не потеряло своего природного великолепия. — Ка–ри–ка–ма, — еле шевеля губами, прошептал альфа, считывая имя с иероглифа и вспоминая человека с этим именем, который мог бы быть у него в доме. «Моего отца–омегу звали Карикама Кёя...» *** Бьякуран тихо усмехался, прикусывая кончики зубцов вилки и упираясь в них язычком, умышленно надавливая, чтобы почувствовать боль. Сейчас ему ни в коем случае нельзя смеяться. Всё что угодно, только не смех: Мукуро, пытая длинные пластмассовые палочки, пытался подцепить свёрточек роллы, уже полностью развернувшегося и полностью пропитавшегося в соусе. Он уже распался на рис, а омега всё уродовал и неугомонно цеплялся за скрутку водоросли с красной рыбкой. Мукуро обиженно отбросил палочки, шумно протрещавших по каменной столешнице. Ему было безумно обидно, что он разворошил уже третью такую штучку и только облизывался, видя, как она рассыпалась в нескольких сантиметрах ото рта. Парень смотрел на Бьякурана с завистью, пародируя, но всё время делая что–то неправильно. Джессо даже стало немного совестно, и он решил поменять палочки на вилку. Альфа не предполагал, что крупно оплошает: омега далёк от приёма пищи в японской культуре, и тот полагал, что Мукуро в один момент, всю жизнь проживая в Японии, съест половину сета, но... оказалось совершенно наоборот. Альфа продемонстрировал свои прекрасные умения, немного не подумав о том, что парню будет неприятно на это смотреть. Мукуро чувствовал себя беспомощным слепым котёнком, судьба которого полностью зависела от других людей и... за это ему было так... стыдно... Омега взял чаночку с соусом, помешав тёмную жижицу вперемешку с остатками роллов, пригубил и отпил, немного поморщившись от внезапно подступившей к носу горечи. Ну... это хотя бы от части было похоже на приём пищи. — Ой, а это не горько? — заботливо поинтересовался альфа, не удержавшись, чтобы улыбнуться. Он быстро прикусил язычок в наказание и продолжил: — Давай покормлю... Бьякуран предложил с особой ласковостью и даже без намёка на сарказм. Рокудо как–то не слишком оценил это, рассудив заботу за унижение, и, гордо мотнув головой, взялся рукой за следующую роллу. Мукуро понимал, что в сете их ограничено, но решил, что лучше уж сам съест две штуки из восемнадцати, а остальные попортит, чем его будут кормить с рук. — Мукуро–кун, оторвись, — уже серьёзнее попросил альфа, постучав персональной палочкой по столешнице, отчего, кажется, по всей кухне разнёсся ужасный треск. Омега поднял озлобленные на весь мир глаза, ожидая какого–нибудь замечания, типа не переводи продукты, но получил только спокойное, — посмотри, как я это делаю. — Сначала возьми первую палочку между большим и указательным пальцами правой руки. Держи палочку большим и безымянным пальцем так, чтобы указательный, средний и большой пальцы образовывали колечко. Теперь аккуратно бери вторую, расположи параллельно первой... — комментировал альфа свои движения, то и дело невольно опережая слова, потому что не мог придумать операции проще, чем взять в руки прибор. По окончании инструкции Бьякуран протянул ролл практически через весь стол навстречу омеге и играючи легко постучался им по губам, намекая. Омега вдохнул запах свежей рыбы, который ударил прямо в ноздри. Она и выглядела очень вкусно, и пахла, и, как оказалось, на вкус того стоила, но... как–то неудобно есть с рук Джессо, который рассказал весь техпроцесс, как для дауна. — Не дуйся, Мукуро–кун, — альфа твёрдо настаивал на своём, буквально проталкивая в омегу ролл и торжествующе улыбаясь, не глядя, проделывая ту же операцию уже с закрытыми глазами и подпихивая за щёку угощение. В этот момент он был похож на хомяка... это заметил Мукуро, присмотревшись, что у альфы за щеками можно уместить что угодно. Любил же он покушать, хотя по его комплекции и не скажешь... Омега всё прожевал, немного не справляясь с порцией. Ему хотелось сплюнуть половину на ладонь, чтобы потом дожевать остальную, но... посчитал это некрасивым и унизительным. Уж лучше быть таким же хомяком... *** Хибари колотило под одеялом, он не мог очухаться то ли от ледяной ванны, то ли от находки. Почему–то вмиг на душе стало так... омерзительно... ему никогда не приходилось любить отца родственнической любовью из–за регулярных попоек и веселья, иногда затягивавшихся в доме на несколько дней. Как он сам предполагал, именно это чувство отврата ко всевозможным затяжным празднествам зародило в нём трудолюбие. Кёя не понимал, почему не мог согреться: эффект холодной ванны должен был отойти ещё полчаса назад, но... почему–то до сих пор бросало в дрожь. Альфа не мог прекратить думать о своём омеге, продолжая то оправдывать его, то обвинять, и не мог выбросить парня из головы. Он чувствовал себя сейчас дико одиноко. Рядом нет близких родственников, оставил омега... А от утреннего разговора с Михаэлем и решения встретиться с ним завтра после обеда не было ожидаемого облегчения. Погано. Погано, мерзко, больно... никак по–другому. И ведь от него ничего не зависело. Гаденькое чувство беспомощности и немощи в положении вызывали в альфе отвращение в первую очередь к самому себе. Его так легко лопухнули, а он... эх! «Так нельзя больше!» — воскликнул про себя альфа, нехотя приподнимаясь над кроватью. Руки ходили ходуном, трещала голова, словно после недели непрерывного рабочего дня, позвоночник рассыпался на звенья. Не жизнь, а ад. Не выходной, а наказание. Не лечение, а вред. Кёя зашагал в сторону кухни, пошатываясь, но всё же держа себя в руках. Ему сейчас хотелось доказать всему миру, что ему больно в физическом и духовном смысле, ему мерзко, неохотно, но... он шёл. Совершая этот героический подвиг для стен, альфа присел на табуретку, мигом сгибаясь пополам и хватаясь за больную спину. Его не переставало колотить, не отпускало. Что–то явно не в порядке. Нужно что–то делать, но парень не мог определить, что... потому что не мог понять причины. Раньше такого не было... Взгляд не собирал фокус, рассеивался даже на крупных предметах. «Неужели меня ожидает тот же ад, какой творился, когда я выбирал, хочу ли вернуться к Мукуро. Не хотел раньше, убивался тем, что он мне нужен или не нужен, а сейчас...» *** Мукуро был один в комнате, сидя на полу прямо рядом с зеркалом, и, разглядывая шикарный подарок, думал. Настроения после завтрака не было никакого. А всё потому, что он опять вспомнил своего Хибари. Прямо на кухне, в ту же минуту, что эта мысль озарила его голову, омега хотел спросить, знал ли обо всём Кёя. Что с ним нужно поговорить, осведомить, что он переживал за него, но Бьякуран только отмахнулся, пообещав, что всенепременно свяжется с Хибари и всё подробненько ему объяснит, а пока он, скорее всего, отсыпался после ночной смены и было бы глупо будить его без всякой причины. Будучи честным и откровенным до самого конца, Мукуро как–то не хотел всех этих почестей, шикарного житья, вкусной еды, дорогих подарков... Он так соскучился по своему публичному дому. Так непривычно без бесконечной ругани Ирина, без «доброго утра» в стиле дока, без навязчивого вездесущего Артура и... без Хибари. Его альфа не мог не искать Мукуро. Он мог волноваться, парень слишком долго знал своего Кёю. Он же всю душу из Ирина вытряс, наверное. Может, именно в этот момент альфа думал о нём, вспоминал, хвалил или журил. Омега исчез так внезапно без права объясниться и сейчас дико сожалел, что не остался. Что не смог отказать. «Что ж у тебя язык в жопе был, когда Бьякуран навязывал тебе золотые горы и просил уехать с ним? Тебе не хватило смелости, или денежки и правда так сильно запутали мозги? Шлюха, чистой воды шлюха», — Мукуро снял колье, крепко сжимая его в кулаке, не боясь испортить. У него были очень острые грани и колючая оправка, которую из–за тяжести совершенно невозможно было носить на груди как положено. Джессо, конечно, постарался, но... чёрт... «А что подумает Хибари–кун, если увидит это на мне? Ни один альфа не захочет видеть своего омегу с чужими подарками. Как он меня ещё терпит? Такую шалаву. Я определённо плохо поступил. Нужно уходить, но пока не знаю, как это сделать. Бьякуран ни за что не отпустит меня. Это всё подстроила эта сволочь». Омега бесился, пережидая внутренний, не стихавший поток мыслей, опережавших друг друга, неприязнь к самому себе и... необъяснимо противное чувство того, что он предал... самым наглым и бесчестным образом. Глядя на то, как Хибари вёл себя с другими омегами, Рокудо знал, что его альфа ни за какие коврижки не изменит любимому. Он отшивал всех проституток, пристававших к нему, выражал явное презрение к другим представителям противоположного пола и... терпел факт того, что Мукуро продолжал зарабатывать своим телом. «Ему не было мерзко чувствовать мой запах, прикасаться ко мне, целовать. Может, он и правда был не в восторге, но Хибари же не оскорбил меня этим... хотя мог. Многие брезговали, а он нет. Да как я мог подумать о ком–то другом?» Омегу колотила дрожь. Он устал решать валом налетавшие проблемы, не мог больше определиться сам. Ему куда проще отдаться кому–нибудь и позволить ему всё устаканить. Ему не хватало такого любимого, родного... клиента, который в последствии стал любовником. Мукуро очень не хотел задеть его чувств, хотя, кажется, именно это и сделал. И всё ради какого–то... Бьякурана. — Ненавижу! — без страха, что его могли заметить и услышать, парень кричал, срываясь. Он уже не мог молчать, удерживать всё в себе. Горечь и обида разрывали омежье сердце, не давая покоя. Ему сейчас хотелось услышать только одно: его — потаскуху, блядь, проститутку, изменника и дурака — простили, ему предоставили возможность всё исправить, позволили начать сначала, дали второй шанс. Что он не причинил никаких неудобств своему альфе. Мукуро до боли сжал руку в кулак, не зная, куда деть его и... что есть силы пустил в зеркало в шкафу–купе. Оно явно не рассчитано на умышленный урон. Парень думал, что за зеркалом не пустота, а деревянная дверь, на которую придётся весь удар, но даже само стекло оказалось крайне тонкой и шаткой конструкцией. Треск. Буквально мгновение — и омега засыпан стёклами, посыпавшимися как–то неожиданно прямо на голову. Резкая боль в руке. Всё запястье аж по локоть, кажется, порвано; костяшки сбиты, ладонь цела, но в ней по какому–то странному стечению обстоятельств оказался небольшой осколок. Омега рассмеялся, припадая к полу и накрывая телом куски стекла, не боясь пораниться больше и шепча что–то ругательное. «Именно так тебе и надо!» — улыбаясь, думал он, прижимая расцарапанную руку к груди и позволяя многочисленным мельчайшим осколочкам впиться в руку ещё больнее. В этот момент Мукуро подумал, что вел себя как–то неадекватно: разбил зеркало в комнате, искалечился, но всё ещё лежал, смеялся и говорил, что сделал всё правильно. Такое не лечится... Глухая изоляция и тяжёлый рок в наушниках не позволили альфе услышать происходившее за стеной. Джессо предлагал Мукуро сходить с ним на обед, но Рокудо всячески отпирался, говоря, что совершенно не голоден и желал посидеть в отведённой ему комнате. Бьякуран и не был против... хотя достаточно рискованно было оставлять омегу одного с мыслью о своём Хибари, которая стала нехорошим для Джессо звоночком, но он всё–таки позволил парню покопаться у себя в голове. «Пусть пошевелит извилинами, авось выдаст что–нибудь нужное», — решил он и отпустил парня на вольность мысли. Мукуро не поднимался уже несколько минут, продолжая лежать и глупо смотреть на осколочки, которые стали уже настолько изученными, что фантазия парня складывала из этих кусочков рожицы и зверей. Парень лежал на руке, так ему почти не больно и кровь меньше текла. Он почему–то не хотел идти к Бьякурану. Как он ему всё это объяснит? С какими глазами появится и... сейчас Мукуро почему–то стал настолько отвратителен этот альфа, что никакие доказательства его идеальности, которые он приводил ранее, соглашаясь приехать, сейчас не работали. Омега знал, кто ему нужен, но этого человека сейчас рядом не будет. *** — Бьякуран! Хватит смотреть порнуху и удели мне время! — просовываясь в дверь, кричал омега, чтобы сын расслышал его через работавшие наушники. Альфа не откликнулся, хотя громкая ругань дошла до его ушей. — Ба–ра–ша–а! — тянул мужчина, вальяжно вваливаясь в комнату и размахивая руками, чтобы привлечь к себе внимание. — Никогда не называй меня так, — резко отозвался парень, срывая наушники и ставя игру на «стоп», — с чего ты взял, что я дрочу на порно? — возмущался Бьякуран, будучи застигнутым врасплох прямо на последних минутах аркадной игры, которую он очень долго ждал, чтобы скачать. Вообще с отцом было сложно спорить: рукоблудие альфа не признавал за что–то плохое, даже наоборот, это приятно и... почему бы и нет, когда хотелось немного любви и тепла, а рядом только ноутбук и свободные руки. — Ну ладно–ладно, не обижайся, — резко сменив волну на более позитивную, подстраиваясь под сына, отмахнулся омега, — я ведь только хотел привлечь твоё внимание, — он говорил это немного обиженным и укоряющим голосом, из–за чего невозможно было определить его истинного настроя и цели беседы. Видимо, проживая практически всю жизнь с отцом–омегой, альфа уже мог по голосу и интонации догадаться, что сейчас нужно сделать, и в совершенстве овладел этим сам. Просто так омега никогда не приходил к сыну, всегда была маленькая просьбочка или какое–нибудь поручение. И этот раз не мог быть исключением. Бьякуран шумно выдохнул, улыбаясь и обозначая тем самым своё спокойствие. Омега кивнул, начиная: — Сегодня мы с отцом побеседовали на тему твоего омеги и наших будущих... внучат... и... — мужчина умолк, выбирая правильные слова, чтобы до сына дошла самая достоверная и не попорченная лишними эмоциями и шуточками информация. — Знаешь, мы бы хотели познакомиться с этим... неким... — Его зовут Мукуро, — сразу дал знать альфа, припоминая, называл ли своего омегу при них по имени. Его отец — директор крупнейшего публичного дома во всей Японии. Они могли пересечься раньше? Мужчина что–то заподозрил, исходя из инцидента с залетевшей проституткой? — Мукуро? Какое странное имя выбрали для него родители. Откуда он родом? Хотя... он сам нам это расскажет, — омега фальшиво заулыбался, отчего даже Джессо–младшему стало не по себе. Что его отец сейчас сказал? Сам расскажет? Чего предки там удумали? — Так вот. Мы тут подумали и решили, что неплохо было бы узнать друг друга получше, сходить куда–нибудь вместе, побеседовать с твоим омегой. Нам же интересно... По спине Бьякурана быстро, перебирая маленькими лапками пробежала дрожь... Но уже через мгновение парень улыбнулся, выбирая в голове всевозможные отговорки, которые могли бы сейчас спаси ситуацию. Альфа не был готов показать родственникам Мукуро! Ни он, ни его омега не готовы. Мало ли, как это воспримет Рокудо, какое впечатление оставит его возможное поведение, это же могло сломать все его планы! Так нельзя всё оставлять, с этим нельзя соглашаться. — Давай я приведу его сейчас, вы пообщаетесь. К чему вся эта церемониальность? — отмахнулся альфа, усмехаясь и так же расслабленно опускаясь на кровать, включая планшет с игрой. — Ты не хочешь побаловать своего мальчика? Я тебя не узнаю, — мужчина был несильно оскорблён, что, разговаривая с ним, у сына хватало наглости рубиться в каких–то чудиков, но омега ему всё простил, потому что приезжал очень редко и иногда его даже никто и не встречал. Это грандиозное совпадение, что они за столько лет могли поговорить на отрешённую от работы и учёбы тему, не боясь, что их услышат. — Я, конечно, не прочь, но он у меня нелюдимый: очень не любит шумные компании, клубы, бары и прочие забегаловки... — Обижаешь, мой дорогой! — воскликнул омега, разваливаясь рядом с желанием посмотреть на экран, чтобы всё–таки увидеть то, что привлекло столько внимания сына. Мужчина плавно обтёк Бьякурана с одного боку и, нагло положив щёку ему на грудь, устроился на альфе, как на любовнике. Иногда Джессо–младшего это откровенно бесило и многие его омеги возмущались, думая, что альфа изменял им со своим отцом. На эту темы была разведена очень большая поучительная беседа, но мужчина и слышать ничего не хотел, утверждая, что он тут омега и имел право любить своего сына раз в несколько лет так, как сочтёт нужным. Благо, что до секса ещё не доходило, хотя, судя по поведению Джессо–старшего, он только на то и намекал. И сейчас вот Бьякуран терпел каждую выходку отца, потому что понимал: в следующий раз они могут увидеться через три года на одну минутку в кафешке аэропорта, прямо в последние мгновения перед посадкой. Его отец очень любил опаздывать или приходить в самый последний момент. Он знал и манипулировал тем, что без главного пассажира класса «люкс» никто никуда не улетит. — И вот в этих чёртиках ты видишь больший интерес, чем во мне? — с неподдельной обидой спросил омега, ужасаясь: его сын кормил виртуальную какашку... вернее какашоныша. — Пап, ну что за бред ты несёшь, — альфа усмехнулся, откладывая планшет в сторону, и, не сопротивляясь движениям тонких пальчиков, накручивавших на себя его локон, продолжил неподвижно лежать. — Вот я улечу в Италию и мы с тобой больше не увидимся. А с этой бякой ты ещё успеешь поиграть. И с омегой своим ты меня не знакомишь. Вообще одной ногой в могиле стою, а с женихом твоим не поговорил. Вот так помру, а ты в эту хрень играть будешь. — Ты понимаешь, что это абсурд? — альфа не боялся, что его отец сейчас говорил довольно серьёзно и был немного раздражён предварительным отказом со стороны сына о великолепном ужине. Парень знал, что омега сейчас просто игрался на его жалости. И когда тот всё же начнёт рассыпаться в извинениях, то громко рассмеётся, говоря, какой Бьякуран лопух. — Мы поговорили с Окумо и решили, что просто обязаны провести хотя бы один вечер со всей семьёй. — Ты можешь называть моего отца отцом, а не по имени, — попросил альфа, даже не зная, как бы так шелохнуться, чтобы выпутаться из отцовских объятий. У его родителей достаточно сложные отношения, и большой редкостью бывало то, что омега называл своего мужа отцом Бьякурана. По началу парень даже сомневался, раз уж на то походило, но генетическая экспертиза соврать не дала. Чаще всего мужчина называл Окумо, то есть мужа, по имени, а иногда ещё и отчеству. Но к себе не требовал подобного обращения: ему хватало уважительного «Вы» и произношения полного имени. — И вообще, ты же говорил, что вы сегодня вместе... по важным делам. Альфа попробовал спародировать слово «важным» так же, как ещё утром произнёс его отец, но такого пошло–шаловливого акцента у него воссоздать не получилось: всё–таки его папаша был мастером флирта и игры голоса. Было у кого поучиться. Омега звонко рассмеялся, явно наиграно и с диким сарказмом. Когда он остановился, то сказал: — Я хочу, чтобы ты знал и никогда не повторял этой ошибки: после долгого расставания омеге не нужно задавать тупых вопросов а–ля как дела. Нужно сразу вести в постель... ну... или в ресторан, а потом в постель... кульминационное место всегда одинаково и, в принципе, не важно, сколько ходов нужно сделать, чтобы до него добраться. Так вот знай: твой Окумо — импотент! — А что, у импотентов разве не стоит? От него же только детей завести нельзя? Вы хотите заклепать мне братика? — Бьякуран не слишком вдавался в значение слов и понятий, потому почти не мог представить, какой в постели должен быть альфа с потенцией, но его отец снова засмеялся, подрагивая на груди у сына и легонько охватывая его плечи, по–своему обнимая любя. — Нет, Бараш, просто он наотрез отказался со мной спать, и знаешь что?! — омега выдержал многозначительную паузу, заставляя сына собрать всё внимание на сказанное после. — Предложил мне переночевать на диване в комнате на первом этаже. Это же надо быть таким наглым! Я к нему в гости приехал, а он меня на диван отправил! Мужчина продолжал посмеиваться, легонько содрогаясь и мягко выдыхая парню в ухо. Его отец был подозрительно лёгким и стройным человеком. Выглядел в свои сорок один лучше, чем многие другие в двадцать пять! Никаких тебе растяжек, шрамов, швов, множества родинок и прививочных язв. Может, если бы он не являлся его отцом, альфа бы всерьёз подумал переспать с ним. — Ну, так что, мы уже забили столик на четверых сегодня в десять. Ты же пойдёшь? Или мы зовём кого–нибудь другого? — в этот момент Бьякуран ещё раз убедился, в кого пошёл таким мастером убеждения и подстилывания. Только в отца–омегу, который какими–то никакущими речами смог заинтересовать сына в предложении и одним только взглядом заставить не отказать. — Хорошо. Дай только предупрежу Мукуро об этом. *** Кеншин Кентервильским привидением шатался по дому, не убираясь и даже не делая вид. Он прогонял заранее прописанную речь, в которой должен был объясниться сегодня вечером за маленький... шпионаж... Дворецкий не мог успокоиться, предполагая, какой выговор его сегодня мог ожидать. Сегодня в дом должен приехать хозяин Джессо–старший со своим супругом. Вся семья, на которую он работал, сегодня собиралась в одном коттедже. И ещё этот новый любовник сынишки... как всё некстати... Кен проходил по длинному коридору, машинально прислушиваясь ко всем звукам, что могли звучать по ту сторону дверей. Это вошло в привычку с тех пор, как он в первый раз переспал с Венцесто Мильфиоре и начал отслеживать, в каких комнатах и чем тот занимался. Это было довольно несложно, потому что любовник очень любил, когда за ним подглядывали, а, сразу замечая это, становился в какие–нибудь интересные позы и делал что–то напоказ. «Лю–ди!» — как показалось альфе, пронеслось жалобно из–за одной из дверей, что он списал сначала за простую галлюцинацию. Никого на втором этаже в этом крыле быть не должно — приказа обслужить не было. «Лю–ди!» — нараспев повторилось вновь, но уже тише и чётче. Кеншин здорово перепугался, чуть не подпрыгнув на месте то ли от страха, то ли от удивления. Этот голос не был похож на Венцесто, Окумо или Бьякурана: он был выше, уже осипший от криков и сорвавшийся от боли. За дверью что–то случилось, а из–за хорошей изоляции никто не услышал. Кен сделал шаг назад, подступая к двери и зачем–то долбясь в неё, ожидая, что ему сейчас должны разрешить. Он вслушался внимательнее, но не смог разобрать ни слова. Голос за дверью жалобно просил о помощи, хрипел, но понять ничего нельзя было. Дворецкий провернул ручку, рванул её от себя, но она не поддалась. Неужели заперта изнутри? Кто–то смог закрыться? — Кто там? Что произошло?! — боясь кричать, чтобы не поставить на уши весь коридор, чуть громче среднего поговорил альфа, прикладывая ухо к двери и стараясь услышать ответ. Ему сейчас было безумно страшно: если это член хозяйской семьи, то ответственность будет лежать исключительно на нём, потому что он не позвал на помощь. Омега без движения лежал в осколках зеркала, со временем слишком глубоко его ранивших. Он чувствовал, как одно из них упёрлось в бок, другое в локоть. Один из обломков порезал ногу и раскромсал щиколотку. Рука размочалена и ужасно посинела. Парень истекал кровью и медленно терял сознание. Он не придал этому особого внимания и слишком уж залежался на стёклах. Нужно было не страдать дурью, не придумывать себе каких–то наказаний и просто позвать на помощь... Что он и делал уже минут сорок, но ни одна собака, даже пробегавшая мимо, не могла услышать его криков боли и отчаяния. Сам он сейчас безумно боялся подняться, потому что такое уже происходило и, рассуждая из опыта, заканчивалось очень плохо. «Хибари–кун, я дурак. Слышишь меня, я виноват. Я никто, я не достоин... забери меня... Хибари–кун... мне... больно...»