У нас только девять месяцев

      Кен судорожно тыкал тонким маленьким межкомнатным ключиком в скважину, попадая не с первого раза в прорезь — у него дрожали руки, он и сам был неслабо напуган. Один поворот вправо, толчок от себя — ошибка, нужно тянуть в другую сторону. Кен решил попробовать ещё раз, оглядываясь, он боялся, что сейчас его увидит кто–нибудь. Это слишком большой риск потерять должность, хотя... ещё неизвестно, что будет хуже: если сказать и парню помогут семейные, или промолчать, не дай бог застать в комнате трупа, и его обвинят в том, что он не позвал на помощь.              — Хозяин! — единственное, что смог воскликнуть дворецкий, оглядев Мукуро и подойдя к нему ближе. Альфа захлопнул за собой дверь, осторожно посмотрев, не шёл ли кто из домашних в коридоре. Вроде было тихо...       Мужчина опустился на колени, отметая ребром туфли осколки, перемешанные с кровью, которые въелись в ворс ковра. Вид был, ничего не скажешь, ужасающий. Такое ощущение, будто здесь снимали кровавую Мери, но... на деле всё было не так плохо: просто из парня за это время вытекло слишком много крови, а порезов там не набралось и десятка.              Кеншин, оценив ситуацию и заметив, что парень в сознании, но не в силах ответить, поднялся и, нагнувшись, взял омегу за талию обеими руками, чтобы поднять. Он сделал это резко, с толчка, без лишних движений и не знал, что делать с Мукуро дальше. Он же так закапает кровью всю комнату! Подобного допускать было нельзя.       Альфа легонько встряхнул парня для того, чтобы ещё раз убедиться в наличии сознания раненого. Мукуро тяжело дышал, пытался вывернуться на руках дворецкого, старался опереться на ноги, но находился в слишком неудобной для этого позе.              — Держитесь, хозяин. Я сейчас донесу вас до ванны. Там мы промоем и обработаем вам порезы, как вижу, они не глубокие. Вы с этим согласны?       «Такое ощущение, что у меня есть выбор. Хотя... а этот альфа очень манерный. Единственный человек, который называет меня хозяином», — подумал омега, кивая и позволяя поддержать себя за подколенный сустав, отмечая, что оказался вдруг на «новом уровне». Теперь с его мнением считались и его называли хозяином.              

***

      — Благодарю вас. Как вы услышали? — омега сидел на пуфике с аккуратно перемотанными запястьем, предплечьем, голенью, коленом, щиколоткой, стопой и от частью животом.       — Сам не знаю, как смог услышать. Изоляция в доме чересчур хорошая, хотя я говорил Бьякуран–саме о том, к чему это может привести. Я надеюсь, вам не больно? — Кен смывал душем набежавшую в процессе промывки кровь в джакузи, заметая «следы преступления». Он сумел отыскать под грудью омеги небольшой сечённый рубец от плети, который до сих пор не до конца затянулся. На него он наложил отдельный шов.              — Нет. Всё хорошо. А кем вы ему приходитесь? Или просто убираете в доме? — Мукуро было как–то неудобно просто благодарить спасителя. Ему было интересно побеседовать с ним. Парень видел, что Бьякуран не слишком к нему милостив, он видел, как хозяин с ним обращался. Прислуга — такой же рабочий класс, как проститутка. Тоже выполнял довольно грязную, малооплачиваемую работу, его почти не благодарили, он особо никому не нужен. Да и по альфе видно, что здесь ему некому было излить душу. Кеншин заметно воодушевился, найдя свободные заинтересованные уши. Он оторвался от своего занятия, выключая душ, и, нагнувшись к ящику на полу, достал из него губку и чистящий порошок.              — Вообще, я Итальянец. Зарабатывал, убираясь в личном кабинете Венцесто Мильфиоре — главы крупнейшего производителя туалетной воды и косметики. Слышали о таком? — он назвал сложное итальянское название с особым акцентом, видимо, переходя на диалект своего языка. Это, судя по всему, и было названием.       Мукуро кивнул в знак согласия, хотя совершенно не имел понятия о том, что ему сейчас сказали. Он просто не хотел выглядеть в глазах дворецкого дураком, потому что не знал крупнейшей, как он сказал, фирмы.              — Так вот. Он лично перевёл меня обслуживать жителей этого дома и, в первую очередь, следить за воспитанием Бякуран–сана. Работать здесь для меня большая честь, — альфа говорил это с особым придыханием, видимо, искренне и до блеска полируя и так идеальную поверхность джакузи. Он был как никогда горд своим социальным положением, потому что никто, кроме Вецесто, Окумо, Бьякурана и, конечно, его самого, никто не имел доступа даже к парадному залу семьи. Это и правда была большая честь для обычного работяги, который по чистой случайности залетел в койку директора фирмы и понравился ему.              — Здорово, — единственное, что в качестве поддержания разговора сказал Мукуро и поднялся на ноги. Он решил не спрашивать, кто такие Венцесто, Окумо... ему хватало своего альфы. Он осмотрел на себя в большое зеркало, позволявшее видеть в полный рост. Вроде ничего ужасного. Только вот в следующий раз так поступать не нужно, ибо Кеншин мог и не проходить мимо. И что Мукуро скажет Бьякурану? Вся рубашка, которую уже застирал дворецкий, как и брюки, были забрызганы кровью и теперь висели мокрые. Омега сидел в одних только трусах, бинтах и тапочках.              — Вы собираетесь уходить? Не тяжело? — Кеншин был чересчур заботливым, что немного напрягало Мукуро — не каждый альфа способен говорить подобное с неподдельной искренностью. Так, например, получалось пока только у Кена и... Хибари. Ни Бьякуран, ни одна проститутка из борделя, ни док, ни Ирин не владели такой мистической интонацией.       — Нет, что вы. Мне нужно идти. Ещё раз спасибо. Без вас... я не знаю, что бы было. Только вот что теперь делать со шкафом? У меня нет денег на его ремонт, — альфа слегка поразился, что растраты на «несчастный случай» хотел взять на себя омега. Он не похож на тех высокомерных самовлюблённых хамов, с которыми обычно спал его хозяин. «И что он в нём нашёл? Неужели и правда решил остепениться и связать себя с нормальным омегой?» — подумал дворецкий, улыбаясь и спокойно отвечая, разогнувшись–таки:              — Вам не стоит за него переживать. Я сию минуту пойду в ваши покои и даю слово: через час всё будет чисто, как и раньше. Большая удача, что вы порезались несильно и только отекли кровью. Поаккуратнее в следующий раз, — омега был польщён. Мукуро кивнул, ответно улыбнувшись. Его чем–то заинтересовал этот альфа.              — И... осмелюсь попросить вас об одной маленькой мелочи... — голос дворецкого словил омегу в самом проёме. Он, останавливаясь, только повернул голову, — не говорите Бьякуран–сану о том, что в комнате около шкафа было что–то разлито, загрязнено или навалено то, что могло бы поспособствовать вашему падению. Боюсь, он меня уволит.       — Конечно, — омега не мог представить, на каком основании Кеншина могли забранить в этой ситуации. Он, можно сказать, спас Мукуро от мучений, и было бы правильнее кричать об этом на каждом углу, чтобы его, может быть, повысили, но... просьба просьбой. Эта семья вообще очень странная, да и отношения между её членами очень... своеобразные.              

***

      — Вы ещё здесь потрахайесь! — огрызнулся альфа, войдя в комнату и бросая недобрый оскал в сторону мужа и сына, вальяжно развалившихся по всей кровати и о чём–то перешёптывавшихся.       — Какие мы ревнивые, — слащаво протянул омега, поднимаясь с Бьякурана и провожая его мягким благодарным взглядом, за то что сын стал для него на какое–то время великолепной подушкой.              — Это наш сын, придурок ты, перестань с ним заигрывать и вести себя как блядь, — зло прошипел альфа прямо на ухо мужу, когда тот подошёл к нему практически вплотную, так и нарываясь на что–нибудь эдакое колкое. Омега только заулыбался, представив себе что–то крайне неприличное, но очень интересное. В такие моменты у него по спине прокатывалась волна мурашек и он, как котик, прогибался в ней.              — Отец, всё хорошо. Не думаю, что твои предположения осуществимы, — на какой–то своей определённой волне почувствовал Бьякуран призыв о помощи от папаши и заступился за него, давая омеге время ускользнуть от мужа в сторону входной двери и, не попрощавшись, скрыться.       — А с тобой отдельный разговор, — альфа продолжал недобро шипеть, подступая к кровати. Сейчас он был строг на столько, на сколько возможен был запугать образ человека в домашних тапочках и истрёпанном халате. Отца–альфу всегда бесил факт того, что его муженёк вёл себя слишком распущенно и порою позволял слишком многое. Чего стоил флирт с сыном? Это же полная некомпетентность! Смех! Вздор... или средство привлечения внимания. Венцесто был тем человеком, который любил сосредотачивать на себе удивлённые взгляды, шокированные его поведением.              — Папуль... — альфу нагло перебили, грубо рявкнув:       — Не папулькай мне тут! Я не собираюсь терпеть весь этот бред! — Бьякуран не стал лезть на рожон, потому что знал простую истину: поорёт, поорёт, перебесится. Сейчас он просто возмущён и немного устал. Это сказывалось на его и так несладкой манере общения, — вижу, вы с Венцесто ни о чём не договорились. Так вот: я хочу увидеть твоего омегу и поговорить с ним с глазу на глаз.              Окумо с размаху плюхнулся на кровать, отчего от места, на которое он сел, пошла «волна», на которой Бьякуран качнулся. Его это малость позабавило, и он тихо хохотнул, наблюдая за обыденно строгим выражением лица отца. Он частенько был груб и не отдавал отчёта действиям. Только на работе он лицемерил, стараясь показаться самым ответственным и милосердным человеком, но, зная альфу насквозь, Джессо–младший не мог смотреть без смеха, как его отец фальшиво улыбался и делал комплименты.              — Чего сидишь, ухмыляешься? Собирай себя и своего... этого... как его там... не помню, — голос альфы был грозен, но одновременно смешон. Гримаса на его лице была неимоверно глупой и крайне задумчивой.       — Зачем? Он у меня не любит шумные заведения. Почему мы не можем посидеть дома, поговорить в мирной... обстановке... — на Бьякурана насели, и он это почувствовал с первых ноток, когда речь ещё до того не дошла. Его родители были не теми людьми, которых можно было беспрепятственно обмануть или заставить их поверить в ложные данные. «Неужели Венцесто растрепал отцу про беременность Мукуро? Они же там, вроде как, пересекались в публичном доме... Твою мать! По моей версии он из Франции... ладно... выкрутимся...»              Альфа с усмешкой выдохнул, прикрывая глаза и опускаясь обратно на кровать, как и лежал до этого. Он старался всем своим видом показать, что его ни в коем случае не подловили и он сейчас не думал о способе отговорки.       — Тогда я не могу предположить, где вы познакомились, — у отца–альфы не получалось язвить так же пошло, как и у Венцесто. У итальянца была какая–то особенная щекотливая волна и... он больше знал сына, что ли... его реальные действия в каких–то ситуациях. «Переспали в публичном доме, он — проститутка, от меня залетел, и я отбил его от какого–то хахаля. Да, я молодец, не считая предохранения. Надо было самому, дураку, над этим позаботиться», — усмехнулся своим собственным рассуждениями Бьякуран, выглядя со стороны достаточно глупо, но что совершенно не вызвало подозрений у отца. Они настолько редко виделись, несмотря на то, что в последнее время Джессо–младший жил в его доме, что Окумо даже предположить не мог, каким мог оказаться его омега. Если от супруга он услышал их планы о детях... могли ли оказаться правдой все его мольбы об остепенении?              — Он очень хороший человек, и я обязательно вас познакомлю, только... не сейчас. Пока не знаю, что он делает. Пойду прогуляюсь к нему, — альфа придумал, казалось бы, безупречный план побега от ужина: списать на то, что Мукуро плохо себя чувствовал, и заставить его симулировать. Он же это должен уметь. Окумо проводил сына взглядом, пока дверка не захлопнулась за ним, скрывая за собой его спину.       — Врешь же, тварь, по глазам вижу, что врёшь, — прошипел альфа, грозно поднимаясь с кровати и глядя на себя в этот момент в зеркало. «А я неплох. И почему у меня так не получилось, говоря с ним», — задался мужчина вопросом, но не стал заострять на нём внимания, решив, что сегодня всеми силами познакомится с этим неким любовником и выбьет из него всю душу, чтобы только проверить омегу на прочность.              

***

      — Мукуро–ку–ун! — буквально пропел альфа, без стука входя в его комнату и пробегая по ней взглядом в поисках омеги. Всё, что он увидел, в первое мгновение ввергло его в откровенный ужас. Какие–то подтёки крови, полностью разбитое стекло, осколки, огрызки ниток; его лакей корячился, скатывая ковёр в тубу, и при этом даже на него не смотрел; Мукуро полусогнуто сидел на кровати в одних только бинтах, не поворачивая головы. Его игнорировали?              — Какого здесь... — без язвительных ноток, восклицания или грубости проронил альфа, произнося шокировано. Почему он узнал о подобном только... сейчас...       — Бьякуран–сама, прошу простить нас, но так получилось, что... — пытался выкрутиться Кеншин, отвлекаясь от ковра и принимая ровную стойку а–ля «ручки по швам». Альфа взбешён. Не просто каким–то инцидентом, который ему сейчас был не особо важен, а своей неосведомлённостью. Почему этот жалкий дворецкий достоин узнать первым? Почему не позвали его? Неужели всё было настолько плохо и требовалась скорая медицинская помощь? Не похоже.              Бьякуран хотел прикрикнуть на Кена, его разобрало зло. Подкованный возмущением ещё утреннего происшествия, альфа ещё раз подумал насчёт его увольнения, но... решать судьбу подчинённого... прямо на глазах у омеги... было бы как–то чересчур неправильно. Мало ли, что Мукуро мог себе нафантазировать. Он и так сейчас на честном слове и грани с ненужными Джессо мыслями. Ещё и родители со своим любопытством... и вечно сующий нос не в свои дела дворецкий.              — Пойдите вон. Я уже говорил вам, когда и куда вам нужно подойти, чтобы сохранить работу. Прошу вас больше не...       — Бьякуран, — голос Мукуро был достаточно твёрд и решителен, раз уж он осмелился перебить альфу. Парень не хотел заступаться за кого–то, но... без Кеншина он вряд ли бы сейчас находился в сознании, а это излишнее высокомерие и игра на публику его малость раздражали. С момента раздела обязанностей, связанных с ребёнком, Рокудо ещё ни разу не видел такого оскала на лице Джессо. Неужели это его действительные мысли и поведение? Всё остальное — театр абсурда? Или дело только в постановке ситуации? — Это я случайно налетел на зеркало и разбил его. Рассадил руку, упал. Подняться не смог. Позвал на помощь, а пришёл только он. Извини. Я не люблю, когда за мои огрехи достаётся другому.              «Вот это смелость!» — воскликнул про себя альфа, отмечая, что лично он бы никогда не смог сказать подобное хозяину. Он трус. Прокручивая воображаемые сцены, он сам утаптывал его в грязь, унижал, припоминал прошлое, но на деле никогда не позволил себе ни единой оговорки.              Бьякуран посмотрел на Мукуро с небольшой злобой, но тут же смягчился, тяжело выдохнув. Он и правда не удержал себя в узде. «Теряю хватку...» — с горечью заметил Джессо, проходя глубже в комнату и присаживаясь на край кровати, пренебрежительно глядя на Кена, который, бедный, не знал, куда деться.              «Он поменялся...» — на какой–то особой экстрасенсорной волне почувствовал альфа, теряя бдительность и позволяя эмоциям взять верх над здравым смыслом:       — Кеншин, — обратился к нему Бьякуран полным именем, что явно означало преддверие беды. Дворецкий задрожал, испугавшись того, что ему сейчас выскажет хозяин. За ним и так–то водились грешки. Он надеялся, что брань и увольнение для него сейчас будут очень мягкими и нешумными в связи с таким важным для альфы человеком, но... нет... всё было совершенно по–другому.              — Если это говорит мой омега, можешь быть свободен, но учти, — в духе своего отца выдержал альфа, указывая ему взглядом на дверь, а сам залезая на кровать с ногами и подползая ближе к Мукуро, — это в последний раз, когда тебя это спасает.              — Мукуро–кун, что случилось? — когда за дворецким захлопнулась дверь, уже тише поинтересовался Бьякуран, осматривая парня. Его голос звучал почему–то с такой ненастоящей заботой, что омега вновь почувствовал какое–то необъяснимое отвращение; ему совершенно не захотелось сидеть с ним на одной кровати.       Джессо бесило молчание и изменчивость Мукуро. Рокудо был явно покалечен, и альфа должен быть к нему особо мягок, но... что–то вдруг пошло не по шаблону.              Омега косо улыбался в надежде, что это сработает: Бьякуран увидит, что парень лыбится, повторит, скажет что–нибудь ласковое, из приличия поинтересуется ранами и будет не так страшно продолжать беседу.       — Прости, что я не смог оказаться рядом. Это уже моя вина, — Бьякуран, словно гордая птица, встал и с кровати, распрямляясь и глядя на Мукуро сверху вниз. В этих бинтах его так жалко, он бледный из–за сильной кровопотери, ссутуленный, лохматый — совершенно не похож на его предыдущих любовников, всячески старавшихся находиться всегда при параде и относились к тому типу людей, которые «придут на завтрак в вечернем».              Альфа извинялся не ради прощения. Он не мог определить, что там в своей больной голове навоображал омега и стоило ли ему сейчас говорить о знакомстве с родителями. Это невозможно было опустить, потому что и Венцесто, и Окумо крепко на него насели. Как на зло, он сейчас немного в бешенстве. Какого чёрта всё так не с руки?       — Это я сам упал. Оно само так получилось, — начал спорить омега, неизвестно с какой целью доказывая, что это только его проблема. Сейчас он упрям и совершенно не желал мириться с действительностью. С одной стороны, ему сейчас нужно поругаться с хозяином дома, чтобы его выгнали и он смог сбежать к своему Хибари, что придумал ещё лёжа на стекле, но потом вовремя осознал, что план обречён на провал. Если порвать хорошие отношения с Бьякураном, то он автоматически становился врагом всего дома, и это ещё не говорило ему о том, что его отсюда выпустят. Да ещё и ужин не подавали... а он не обедал. Вот сначала пусть покормит, а потом уже все разговоры.              — Не буду спрашивать, больно ли тебе, но хотел бы поинтересоваться, — альфа ходил из стороны в сторону, словно маятник, и заходил то с одной стороны кровати по отношению к Мукуро, то с другой. Он оглядывал его внимательно, изучая и находя даже что–то новое. Например, маленький аккуратный засос на пояснице — это клеймо. Неужели он заметил это только сейчас? — Тебе не тяжело ходить? Может, позвать врача?              Омега отрицательно покачал головой, опускаясь на кровать и ложась на спину. Ему было неудобно лежать во всех позах, которые он сейчас только хотел применить. Немного больно, опустошённо от большой потери крови и гадко от поведения собеседника. Все в этом доме казались парню такими ненастоящими... что Бьякуран со своей лестью, что чересчур услужливый дворецкий. Как же Мукуро от всего устал... или просто показалось?              — Прошу тебя, не отвечай односложно. Мне важно слышать твой голос сейчас, — альфа периодически срывался. Он не мог терпеть, когда Мукуро кивал, говорил «да» или «нет» на его вопросы. Он не был зол. Только слегка взбешен.              — Знаешь... — наконец отозвался омега, поднимая голову и задумчиво глядя на альфу, заинтересовывая его. Омега сейчас хотел сказать парню о своей привязанности к публичному дому и Хибари, но что–то удерживало его язычок, как в тот раз, когда Джессо его забирал к себе домой. Мукуро ещё не решил, нужно ли говорить. Жизнь научила его простому правилу: ничего не говори другим, когда ты расстроен. Но чувствовал — больше молчать нельзя. Дикое утомление начинало прожигать душу, и это невозможно было больше терпеть. — Ты очень хороший, но...              Бьякурана мелко передёрнуло. Что значит "Но"? Почему именно сейчас, когда он уже что–то пообещал родителям? Ожидания отца–омеги нельзя настолько нагло обмануть.       — Я очень соскучился по своему публичному дому, — омега знал, что говорил. Говорить альфе, что он его видеть не хотел и желал только одного — Хибари. Джессо бы слишком оскорбился, услышав подобное. Он был к нему так добр и радушен... изменил свое отношение к нему, оставил ребёнка, был любвеобильным, дарил безумно дорогие подарки и никогда не поднимал на него руку. Даже когда его пришлось наказать... только изнасиловал... с предварительного согласия. Может быть, Джессо–младший и правда имел на него серьёзные планы и любил?              — И только? Разве не ты говорил, что, будь твоя воля, никогда бы туда не вернулся? — всё было понятно как белый день, и альфа смекнул это с полуоборота. Тут не без Кёи. Неужели этот поганый Хибари до сих пор не мог отпустить сердце беременного не от его парня? Это нужно пресечь. Если Мукуро продолжит думать в том же направлении, то не за горами тот день, когда он скажет о чувствах к нему в открытую и... разобьет не только его сердце. Что подумает Венцесто? Простит ли он сыну подобное? Да отец ему глотку перегрызет за первого ребёнка!              — Я не знал, что... не важно. Ты даришь мне очень красивые подарки и... так хорошо ко мне относишься, — Мукуро нёс какую–то хрень, собирая мысли в кучу. Сейчас нужно быть мужественнее, решительнее, чтобы его слова восприняли со всей серьёзностью намерений, — мне это очень непривычно. Тут все как–то незнакомо. Я не готов принять столько.       На сколько понял Бьякуран, на этом омега поставил для себя точку. "Ну... да... если так подумать, то он — проститутка, не видевшая ничего больше ебли, это и правда для него может оказаться взрывом реальности. Я думал, он будет к этому как–то порадушнее. Все–таки не стоило так на него всего наваливать!" — воскликнул про себя Бьякуран, незаметно прикусив нижнюю губу клычком.              — Тебе не нравится? — глупый и, скорее всего, вводный вопрос. Такое не могло не понравится.       — Нет, что ты, все просто шикарно. Очень дорого, красиво и... приятно. Но я не готов. Извини...              

***

      — Прошу прощения, мальчики, — голос Венцесто как всегда мягок и игрив. Уже поздний вечер, пора собираться, а сын так и не выходил на контакт. Отец уже не мог ждать. Его откровенно оскорблял факт того, что его родной сын не ставил отца в известность.       Когда омега засунул любопытный носик в комнату, всё сразу стало ясно: Бьякуран и Мукуро лежали на одной кровати, не разговаривая. Рокудо отвернулся от него спиной, тупо рассматривая пальчики, а альфа продолжал кормить всё ту же виртуальную какашку, только уже в мобильной версии.              Омега лежал расстроенный, в глубоких переживаниях. Он не знал, как сказать хозяину дома, чтобы тот отпустил его обратно в публичный дом. В последствии их неприятнейшего разговора, окончившегося с минуту назад, альфа мог, имея очень крепкое основание, выставить омегу за дверь или как минимум ударить, но почему–то не сделал этого. Неужели что–то понял, почувствовал, простил? Мукуро сказал то, что очень скучал по своему любимому Кёе и ему без него тяжело. На эмоциях высказал, что Джессо тоже очень неплохой человек, но... омега ещё ничего не решил.       Разговор завёл в тупик нечистой силы. Бьякуран попросил Мукуро одеть его колье и подумать над сказанным, когда сойдут эмоции. Он не отрицал, что в порыве гнева мог ляпнуть чего–нибудь лишнего.              Мукуро приподнялся над кроватью на локтях, чтобы рассмотреть вошедшего. Вецесто был одет по–домашнему в совершенно непримечательный халат. Он игриво улыбался и с той же жадностью, что и Рокудо, пожирал проститутку взглядом. Первое, что бросилось мужчине в глаза — это бинты и нагота парня, его бледная кожа, переплетения растяжек и тёмно–синие бликовавшие в свете ночника волосы, которые были настолько неестественного цвета, что первыми словами Джессо–старшего при знакомстве могли быть лишь: «А они настоящие?»              — Здравствуй. Мукуро, знакомься, это мой отец–омега Венцесто Джессо. Я давно хотел познакомить вас, но как–то совершенно не было возможности, — голос Бьякурана был приподнят, но предельно осторожен, потому что в одном только взгляде мужчины он прочитал совершенно яркое: «Почему у омеги припухшая щека?» К слову говоря, Венцесто всегда говорил сыну о том, что нет сильнее унижения для альфы, как поднять руку на любимого омегу. Именно в этот момент мачо превращался в то, что не достойно валяться ниже плинтуса.       — Пап, это мой омега — Мукуро. Про него я тебе рассказывал.              Рокудо встрепенулся и вмиг вырвался из всепоглощавшего плена мыслей. Что он сейчас сказал? Его отец? Ну... если присмотреться к мужчине внимательнее... между ними можно было увидеть потрясающее сходство. Давно хотел познакомить? Надо бы поздороваться или проявить хоть долю уважения или... продолжать молчать и дождаться определённого момента, который выдерживал мужчина, элегантно скользнувший в комнату. Омега не мог оторваться от его походки — такая лёгкая, непринуждённая и одновременно властная, гордая. В каждом шаге заключена грация, характер и аккуратизм.       — Оу, премного наслышан, — Венцесто как никогда приветливо улыбался, присаживаясь на кровать и всматриваясь в волосы омеги, всё придумывая, как бы так отвести тему разговора на интересовавшее его. — А что случилось? Эта мразь вас бьёт?              «Интересные отношения у них с отцом–омегой», — проскочило в мыслях у Мукуро, который, подумав, что говорить не стоило, продолжил молчать и рассматривать говорившего. Он не мог отвести взгляда от цвета глаз Верцесто, волос, острого разреза скул, как и у Бьякурана, страной тонкой родинки в форме короны такого же насыщенного сиреневого цвета. На лице у Джессо–младшего он, кажется, видел её достаточно нечасто. Галлюцинация? Омега резко отвел взгляд на слегка оторопевшего Бьякурана, старавшегося не подавать виду, и не увидел странного родимого пятнышка... но не до него сейчас.       Сын и отец были безумно друг на друга похожи, и не возникало и доли сомнения в том, что они не родственники. Голос по–особенному звонкий и необъяснимо приманивавший внимание, хотя и звучал он на ломаном японском, перехлестывавшимся с редко проскальзывавшими междометиями и итальянскими словами, обладая совершенно другим, нежели у японцев, акцентом.              Рокудо сидел зачарованный и не в состоянии оговориться. Джессо–младшего передёрнуло. Его отец назвал его мразью при Мукуро? Какое хорошее начало знакомства...              — Прошу вас, не смотрите на меня так внимательно, я не так хорошо одет, чтобы производить должное впечатление. Бьякуран, выйди–ка на пару минут, — Венцесто легонько кивнул сыну на выход, бросив только один недовольно–укоризненный взгляд. Объяснять, что это не Джессо побил любимого, а Хибари Кёя — «совершенно не причастное» по версии происходившего и рассказанного ранее сыном лицо, начинать объяснять что–то привязанное к публичному дому... нет... явно не сейчас. Да и отец–омега не станет его слушать. Вся надежда только на сознательность и понимание Мукуро. Только бы он сейчас не наговорил лишнего.              «Твою мать, Мукуро не знает всего того, чего я о нём рассказал. Почему всё так не вовремя!» — альфа хотел что–то сказать, но укусил себя за язык быстрее. Он понимающе кивнул, мягко посмотрев на сего омегу, который, кажется, не видел никого вокруг себя, кроме Венцесто, и бесшумно выдохнул, умоляя, чтобы всё прошло гладко...              

***

      За Бьякураном бесшумно захлопнулась дверь. Повисла неловкое немое молчание. Мукуро растерялся, не зная, что нужно сделать в первую очередь — прикрыться, поздороваться или ответить на поставленный вопрос.              — Вижу, он тебя совсем затюкал, — мужчина дотронулся до плеча любовника сына, легонько его поглаживая, а парень отметил, на сколько холодны руки Джессо–старшего. Он хотел возразить, ибо это совершенно не так. Его переполняли ещё не утихшие эмоции, он хотел разговаривать на повышенных тонах, отстаивать свою точку зрения, но... весь этот пыл прибило нежданное событие, которое ему только что представил Бьякуран.              — Нет, что вы, это... совсем не так! — Мукуро отполз к изголовью кровати, подтягивая к груди колени и охватывая их руками, чтобы хоть как–то выразить приличие. Он выглядел сейчас крайне по–дурацки, но не хотел казаться в глазах собеседника глупым. Если он — отец–омега Бьякурана, то по всей логике ещё и муж директора публичного дома, в котором Мукуро жил, спал и зарабатывал. Почему они ни разу не виделись? И для чего всё это именно сейчас? — Это не Бьякуран меня бил, — продолжение скользнуло с губ само собой, чтобы у мужчины не осталось сомнений, но это вызвало ещё большую волну разочарования. «И где была эта мразь?» — читалось с глаз отца, что можно было разобрать даже самому тупому и не смыслящему во взаимосвязи мимики и мыслей. — Он уже потом меня... помог...              «Как–то хреново получилось», — прогнав в голове произнесённое ранее, подумал Мукуро, понимая, что сейчас лучше отмалчиваться и казаться умным. Не до чего его речи сейчас не доведут. Перед ним человек явно очень солидный и серьёзный. И как у такого, на первый взгляд, серьезного отца мог вырасти столь простодушный сын? Да уж, Бьякурана, наверное, через каждые десять минут пороли.              Накалившуюся атмосферу разразил звонкий переливистый смех мужчины, подействовавший на сознание Мукуро, как какой–то ограничительный стоп–сигнал. В этот момент Рокудо показалось, что перед ним сейчас Бьякуран, а не его ближайший родственник. У них совершенно одинаковая манера переводить разговор и разряжать сгустившуюся вокруг обстановку. И смех, к слову говоря, такой же необъяснимо смешной и искренний, хотя в большинстве случаев это только игра.              — Ах, Мукуро, прошу вас, ненужно столько сдержанности. Если это вас прямо так смущает, я тоже могу раздеться, — непринуждённость мужчины не переставала заставать Мукуро врасплох. Он смотрел на омегу как никогда тупо, и даже сам обвинял себя в том, что в голове вроде рождались очень светлые мысли, а на языке вертелся несусветный бред.       — Я, к слову говоря, люблю ходить по дому нагим и не вижу в этом чего–то постыдного или ужасного! — «Его совершенно не обламывает переход на личности. Какой странный омега...» — Мукуро понимающе хохотнул. Признаваясь самому себе, Рокудо отметил, что и сам не прочь погулять без одежды и тем самым немного отдохнуть: обычная одежда проститутки была крайне неудобной — талия заужена, рубашка облегающая и завышена. Ничто из этого набора не подразумевало долгое ношение, а по факту омега ходил в этом постоянно.              — А дворецкий? — раз уж Венцесто был готов перейти на личности первым, спросил Мукуро и приготовился дать в ответ что–нибудь своё. Раз уж собеседник требовал раскрепощённости, ему невозможно не угодить.       — Да что он там не ви... — будто специально оборвал мужчина себя на слове, посмеиваясь. Омега его сына такой вдумчивый.              — А вы, как сказал Бьякуран, его отец–омега?       — Вы, вы... — нараспев передразнил мужчина, словно не услышав заданного вопроса. Он не мог не видеть изумлённых глаз Мукуро, но продолжал настаивать на своей непоколебимо странной и фамильярной волне, — прошу тебя, Мукуро, как угодно, хоть матом, только не на «вы». В мои сорок я бы не хотел, чтобы близкие люди на меня выкали, — пояснил он, сообразив, что омега не понял причины смены темы. Венцесто опустил щёку на матрас, хитренько прищурившись.       — Ах, прости, что перебил. Глупая профессиональная привычка. Надеюсь, ты меня простишь. Ну... если он и правда тебя не бил, то я его отец.              Достроив по логике, что если бы Рокудо не отрицал бы факт избиения, то мужчина бы сына сыном не зазвал, понял омега, улыбнувшись работе своей светлой головушки. Какой же он всё–таки молодец, если додумался до незамысловатой шутки с подвохом.       — У вас просто потрясающее сходство, — поделился впечатлением омега, ещё раз осмотрев собеседника, продолжавшего смешно лежать на матрасе, подминая под голову щёку, от чего выражение его помятого кожными складочками лица не могло не вызвать улыбки.              — Спасибо. Для меня это очень высокий комплимент. Эта внешность — характерная особенность семьи Мильфиоре. Это моя омежья фамилия. Я взял фамилию Джессо только из приличия. Каким бы японцем Бараша себя ни считал, в нём течёт чистая итальянская кровь. Такой редчайший цвет глаз носил мой альфа–отец и дед–омега. Думаю, и вашему чаду достанется это наследие. Твой первенец? — Венцесто с непередаваемой наглостью смотрел Мукуро на живот, просверливая дырочку в его коленях. Но омега продолжал сидеть ровно, не шелохнувшись и позволяя себя изучить.       «И что ему ответить? Пусть будет первенец, так никаких вопросов не должно возникнуть...»              — Да, первый, — мужчина заулыбался.       — Я очень рад за то, что это так. Хочу, чтобы вы знали: в нашем роду вплоть до пра–пра–прадедов была эта замечательная закономерность. Но такой тип внешности может передаться только первому ребёнку альфы носителя гена или вынашивающего омеги. Но она так же легко может прерваться. Я знаю, что ты у Бьякурана первый, кто забеременел. За это у нас был отдельный разговор.       «К чему это он сейчас?» — Мукуро слушал внимательно, не перебивал. Ему и самому стало вдруг интересно про какой–то аборт прадеда отца Бьякурана, после которого остался только один единственный носитель — дед. Смешная история зачатия от него отца Венцесто и многие другие откровения. Омеге жуть как хотелось зевнуть, но... было как–то неудобно...              — Так вот, зачем я вам дал эту предысторию, — мужчина смотрел в слегка туповатые, но заинтересованные глаза Рокудо, находя в них долю понимания, — я бы очень хотел видеть этого ребёнка. Вы не представляете, на сколько я рад этой беременности. Мой мальчик, наконец, решил остепениться и найти с тобой свое счастье. Я не смогу находиться в этой стране очень долго — у меня фирма. И... я бы очень хотел... — омега притих, выбирая правильные слова для большей точности и стараясь не спугнуть названого жениха его сына, — увезти его... с собой, в Италию...              «Что?!» — омега был вне себя от возмущения. Такая непревзойденная наглость со стороны Венцесто была не ожидаема. «Моего единственного ребёнка хотят утянуть в какую–то там Италию! Да только через мой труп!» — невозможно было не заметить, как омега омрачнел. Он не стал слушать дальше о великолепии образования в той стране и особенностях проживания, о любви и прочей шушере. В его зрачках бесились чёртики, он не мог утихомирить пылкость, стремившуюся во что бы то ни стало противостоять мужчине.       — Конечно, не без твоего соглашения. Я бы не хотел, чтобы мой внук рос в Японии. Я сам итальянец, Бьякуран оттуда же. Если вы не против, мы бы остались жить там. Уверяю вас, это огромная альтернатива!              

***

             — Ну что вы, Хибари–сан, не стоит, — Михаэль краснел, как в первый раз, и личико его наливалось того же оттенка, что и багряная скатерть, которая покрывала столик в ресторане. Они сидели в лучшем кабаке города уже два часа с момента приезда омеги в город и, как ни странно, просадили только пятьсот йен. Кёя ожидал, что потратит значительно больше, и на всякий случай захватил с собой резервную тысячу, но его спутник был крайне скромен и отказался ото всех дорогостоящих удовольствий. Шаня не мог принять такое дорогое кушанье. Ему было немного неловко с того, что альфа взялся оплачивать и свой, и его счёт вместе, но... его начальник же джентльмен...              Омега чувствовал себя как никогда прекрасно. Для него подобная забота была чуждой и даже сомнительной. Возможно ли всё это наяву? Он был влюблён в нескольких своих одноклассников, за внешность которых признали избранными мачо и красавчиками. Мишаня никогда не мог добиться внимания противоположного пола, и любое его поползновение расценивалось как жалкие потуги, а желание любить и быть любимым — лажей. И вот сама судьба подарила ему альфу мечты: красив, хорош собой, умён, небогат, но щедр и любвеобилен, готов на помощь и внимание. Неужели это подарок за всё то, что парень пережил? За все издевательства и высмеивания одноклассников? Это его награда.              — Как знаешь. Ты сыт? — только сам Хибари был не в лучшем расположении духа. Он улыбался, показывая свою радость и заботу. Платил, потакая странным желаниям Шани. Но не мог прочувствовать той тончайшей ниточки, той искры, которая когда–то пролетела между ним и Мукуро. Кёя желаннее представлял на месте Михаэля Рокудо: его элегантные и по–своему милые неуклюжие жесты, его ссутуленные плечи, но до невозможности ровную при ходьбе осанку, которую он выработал в процессе работы. Мягкие скулы, плавно перетекавшие в шею. Его тонкие губы, которых он так и не осмелился коснуться, иссиня блестящие тёмные волосы, шаловливая манера вести разговор. Сидевший перед ним омега был прекрасной куколкой, но никак не оригиналом. Хибари мог представить на его месте кого угодно, только бы не видеть этих почему–то до жути бесивших глаз. А его истинный омега сейчас мог целоваться с Бьякураном, кувыркаться, пить саке и просто жить так, как не позволял ему публичный дом.              — Да. Спасибо. Всё было очень вкусно и замечательно, — омега улыбался, не веря в своё счастье и радуясь: отец–альфа, конечно, не доверил своего мальчика какому–то встречному–поперечному на целую ночь и обещал приехать в час ночи к ресторану, в котором они сидели. А до этого момента ещё целый незабываемый час с любимым человеком. Таким родным, таким... желанным.       Хибари ещё разок представил, что перед ним сейчас Мукуро. Он не мог предложить Шане поехать к себе домой. Не поворачивался язык. Проститутка стала для Кёи недосягаемым воздухом, который начинал его преследовать. А всё из–за того, что он единожды нарушил свои принципы и вернулся в публичный дом второй раз. Влюбился как рядовой мальчишка. «Я не первый, кого якобы любил Мукуро. Не думал, что жизнь с ним была изначально хорошей идеей. Чего ты воротишь нос, Кёя, перед тобой готовый на всё омега — он тебя любит, ценит, готов молиться, как на икону, но... ты снова хочешь искалечить свою жизнь? Я не хочу сходить с ума от одиночества. Со временем я привыкну к Михаэлю и всё у нас будет хорошо. Нельзя быть таким привязанным к прошлому», — рассуждал альфа, наконец, решившись:       — А, может, поедем ко мне? У нас ещё есть время.              Омега смутился, тут же однозначно покачав головой, отрицая. Если папа узнает, что он поехал к любовнику на квартиру, то не будет спрашивать, чем они там занимались. А если Кёя и правда потянет его в постель? А Шаня уже согласился приехать к нему, и они уже лежат на одной постели? Как отказать, сохранив отношения? Что будет, если у них всё–таки будет. Нужно вовремя отказать.       Хибари быстро смекнул причину смущения. Он, не дожидаясь голосового ответа, пояснил:       — Никакого сексуального домогательства. Я никогда не ценил отношения с любимым человеком на уровне ебли.              «Зачем я говорю всё это?» — альфа не мог выключить лицемера. Он устал казаться, а не быть, но уже слишком поздно что–то менять. Кёя чувствовал, как омега дышал на него, с какой пылкостью любил и как рад такой неожиданно приятной новости. Хибари его в наглую обманывал, стараясь заменить им Мукуро и скрасить одиночество, наступившее после предательства. Альфа не хотел этих отношений, но внутренний голос так и тянул за язык поддакнуть омеге и заставить его заулыбаться. «И какой после этого из меня альфа?..»