У нас только девять месяцев

      Хибари думал, что уже не сможет уснуть. Он всё никак не мог определиться со словами, которые стоило говорить омеге, чтобы вновь завоевать его понимание. Сохранить доверие. Альфа провалился в сон под самое утро, когда почувствовал, как не выспавшийся мозг отказывался соображать.              Мукуро проснулся первым от того, что что–то тяжёлое лежало у него на виске и несильно давило на шею. Первые ощущения были неоднозначны. Омега чувствовал, как его тело повторяло изгиб чего–то, на чём он лежал, хотя изначально ложился он на ровный пол. Парень поморщился, следом ощущая носом что–то остренькое, похожее на выломанные неровные зубцы ширинки. Почувствовал плотную грубую ткань, шов на ней, пришедший на щёку. От крайне неудобной позы шея затекла и выдала режущую боль, когда омега решил поменять позу. Омега открыл глаза, упираясь взглядом в живот альфы. Он глубоко навис над ним, упершись предплечьем Мукуро в макушку.              Парень потупился: он уснул с кем–то? Это внезапный клиент? Работник конторы? Какая–то шлюха, решившая пригреть его под крылышком, или...       От одной только мысли, что это мог оказаться Хибари, охмелённый сном рассудок полностью протрезвел. На мгновение ему перехватило дыхание. Он зашевелил ногами и руками в попытке выползти из–под альфы и посмотреть на точность своей догадки, но тело сверху было таким тяжёлым и непослушным, что сделать это оказалось крайне затруднительно. Омега с рывка начал толкать Кёю, подгадывая, когда он подлетал, а когда опускался, и в этот краткий период хотел успеть выскочить, но в один миг Хибари через сон осознал, что какие–то подозрительные возмущённые толчки тревожили его снизу, и, кажется, это был его омега. Кёя вяло раскрыл глаза, сразу замирая над парнем, и, осторожно нащупывая спину, из–за резких движений и шатаний слегка побаливавшую, выпрямил её по стене, позволяя омеге подняться.              — Хибари... — мягко ошарашенный и не знавший, стоило ли радоваться пришедшему или пугаться какой–нибудь очередной волне предъявлений, омега обронил его имя, замирая полулёжа над полом, опершись на один локоть. Уголки губ подрагивали, подтягиваясь к верху от неимоверной радости — альфа сейчас с ним и, кажется, в хорошем расположении духа, но какой–то непостоянно–обманчивое чувство, заставлявшее парня сомневаться в радостности момента, глодала изнутри.       — Мукуро... — Кёя только разлепил осоловелые веки, а взгляд его сейчас был мутным и совершенно несерьёзным. Мягкие черты и контуры фигуры изящно развалившегося по полу Рокудо смешно размывались и лишь редкими пятнами казались чёткими. Альфа читал с лица омеги неуверенность, но приятное удивление и надежду на что–то неплохое. Ему на миг показалось, что, если он произнесёт хоть одно лишнее слово, навсегда потеряет этого омегу, спугнёт, окончательно поставит точку, как чуть не сделал это однажды.              — Хибари–кун, я... — затараторил было омега, желая наскоро выговорить всё накипевшее, чтобы сначала альфа услышал всю правду, а потом на её основе сделал правильные, а не поспешные выводы. В голове Мукуро уже не могло всё это уложиться, он не мог больше молчать, омега еще не сломался, но уже был на грани. Ему нужно почувствовать, что самому дорогому человеку, которого он видел в лице этого альфы, не безразличен и его готовы понять.       — Я всё знаю, — перебил его альфа с желанием прикрыть пальцами его нечленораздельно выбрасывающие звуки губы в знак того, что ему не нужны слова, но он почему–то посчитал это чем–то более неуместным, чем обычное словоблудие. Они на мгновение столкнулись взглядами, уцепив друг из друга каплю сомнения. Первым глаза опустил омега, продолжая говорить и не слушая альфу, не обращая внимания на то, что он уже второй раз попросил его не объясняться. Говорил быстро, порой даже невозможно было различить слов в его речи. Несвязность предложений мешала уловить главное, но по каким–то своим особенным тонкостям понимания Кёя усваивал всё. В «исповеди» часто мелькали слова: «Бьякуран», «сожаление», «обман», какой–то «омега». И альфа слушал. Порой пропуская предложениям и не впуская их в спавший рассудок, но слушал. Он знал — парню надо выговориться. Он слишком долго держал всё в себе, у него не было возможности поделиться своей бедой, варился в собственном соку последние несколько дней.              У Мукуро спёрло дыхание от нехватки воздуха, и он шумно набрал полные лёгкие, чтобы продолжить с нового предложения, но Хибари, опередив его и потянув к нему руки, чтобы помочь сесть поудобнее, залил и свою речь, внезапно родившуюся в ту же секунду, что он услышал последние на выдохе слова.       — Ничего не бойся. Во всём моя вина и ничья больше. Я повёл себя как трус, как недостойный твоего внимания. Как я мог заставить тебя идти и вмешиваться в наши с Джессо разборки? Это было глупостью, ты ничего не должен был. Этот ублюдок забрал тебя не просто так. Ему нужно было насолить мне. Я слышал, что ему нужно. Он — лицемер, не желающий уступать никому своей собственностью из принципов...              «Мне нет оправдания, а гнать собак на Бьякурана пока единственное, что может послужить хорошим аргументом», — думал альфа. «Неужели он, правда, простил меня?» — дивился омега.       — А как же тот этот... омега? — Мукуро, опираясь на руки альфы, сел ровно, облокотившись на стену и плавно съехав Кёе не плечо, почувствовав, что ему сейчас это можно. Он так давно хотел это сделать: вновь почувствовать его тепло, необъяснимую лёгкость и знать, что на него не сердились. А, казалось бы, вчера он был таким злым. Что могло так повлиять на его мнение? Омега не знал, почему Хибари винил во всём себя, но он как–то не спешил становиться героем и доказывать обратное. Словно что–то свалилось с души, отпустило сердце. Неужели это случилось сейчас? Без унижений, беготни, слёз и драм.       — Какой омега? — Хибари и в голову не могло прийти, что сейчас, на том конце города в небольшой квартирке в запустевшем дворе, отсыпался после дежурства Михаэль, которому он уже успел дать намёк на надежду, со злости решив что–то кому–то доказать. Кёя задумался, искренне стараясь вспомнить, кого бы Мукуро мог иметь в виду.              — Ты вчера говорил, что у тебя есть омега, — словно почувствовав заблуждение альфы, пояснил парень, желая услышать что–то похожее на: «Я соврал, выпендриваясь». Но огорчённый от внезапно вернувшихся воспоминаний и позора, которого он по злости и необдуманности успел наворотить, слегка взволновал Мукуро: — Какой он?       — Ой, да не важно, что я вчера говорил, — старался отмахнуться от кинутых на ветер не в тему слов, не зная, что можно сделать. И как объяснить Шане, что он был просто удачной заменой шлюхи? И как сказать Рокудо о том, чтобы он воспринял всё это правильно и не засомневался в его искренности, хотя... Кому как не проститутке понять измены. — Он мой коллега. Малолетний омежка, работает в ресторане быстрого питания, моет грязную посуду, чистит оборудование и иногда жарит картошку во фритюрнице, — вспоминая образ Шани, перечислял Хибари, вновь не видя в нем той замечательности, которую разглядел вдруг в момент сомнения в своём Мукуро. Его по–детски смешное личико сейчас не привлекало так, как раньше, а несерьёзный взгляд и рассеянность казались непрофессиональностью и плохой работоспособностью.              — Он девственник? — первым вопросом, описывавшим Михаэля более детально, поинтересовался Рокудо, потому что считал этот аспект самым важным при выборе альфой омеги. Он сильно проигрывал коллеге альфы: они чаще виделись, если работали в одной сфере, у них общие интересы, один круг общения. Хибари должно быть с ним лучше и не удивительно, что у них быстро завязались отношения. Особенно, если инициатором был Кёя.       — Михаэль–то? — Кёя сразу понял, что омега хотел услышать. Ему нужно знать, что он не один такой, он не должен чувствовать себя ущербным. Ему нравилась лесть, он любил слушать её, зная, что ему лгали. И сейчас он не особо ждал истины, почему–то сильно уверенный в том, что первый раз Шани будет намного запоминающийся и ярче, чем миллионный Мукуро. — Я и не знаю. Честно говоря, мы начали хорошо общаться в последние несколько дней. Не больше. Никто он мне.              — А ты с ним спал? — Мукуро посмотрел на Кёю с глубокой искренностью вопроса, подчёркивая его важность.       — Конечно, нет, — слёту ответил альфа, не задумываясь, и через недлинную паузу пояснил, — чтобы ты знал: ты первый омега, который вообще видел меня без брюк... ну... — он немного задумался, добавив: — Кроме отца.              Омега не поверил. Хибари казался ему сгустком интересов нормального омеги: стройный, высокий, щедрый, понимающий, заботливый, готовый взять на себя судьбу загнивавшей в борделе шлюхи и его незапланированного ребёнка, ни в чём его не упрекая. Да он должен был занят ещё очень давно, а если бы и освободился хоть на денёк, то подошла бы очередь другого, как Михаэля. В одном из их разговоров он даже слышал, что Кёя не предавал их счёту... или это просто был своеобразный понт... или он лгал сейчас?       — Правда? — с детской наивностью для достоверности спросил ещё раз омега, отлипая от его плеча и садясь на колени, как почувствовал, что начал буквально вмерзать в пол от кондиционера. Вдаваться в личные подробности не стоило. Он уже несколько раз пытался вытянуть из Хибари правду, и она оказывалась очень больной и совершенно не той, какую хотелось бы услышать.       — Да. До этого я обходился, — он достал из–под себя правую руку, перебирая пальцами и тут же пряча её назад, когда заметил, что омега словил мысль, — да, в прочем, не важно, чем я обходился, — омега чему–то усмехнулся, не вовремя поймав себя на мысли, что это могло быть неуважительно с его стороны, но, кажется, Хибари не обратил на это внимания.              — А что теперь делать с Бьякураном? Если ребёнок родится до того, как я отдам долг, то нам нужно будет выкупать не только меня, но и его. В борделе я не смогу за ним ухаживать. Даже если он останется жить, у меня его отнимут как собственность заведения и вырастят как проститутку. Кёя–кун, я не хочу, чтобы мой ребёнок был такой же шлюхой, как и я.              — Ты не шалава! — возразил альфа на повышенном тоне, чем припугнул Мукуро и заставил его замолчать. — Забудь это слово. Ты уже не продаёшься. Давай прямо сейчас немедленно заберём твою анкету и сожжём её к чёртовой матери. Ты всё равно больше не работник! — «А я тебя заберу отсюда и не позволю мальчику гнить здесь...»              — Тогда я тоже хочу, чтобы ты кое–что знал: я никогда не был шалавой. Всю сознательную жизнь. Я никогда не продавал тело за еду, даже когда очень хотелось. Я проститутка — брал только деньгами, ну... чего греха таить... и иногда за лекарства, — признался омега, гордый тем, что не позволял себе многое и потому сохранил своё тело относительно неизношенным за много лет работы. Он, конечно, мог позволить себе бесшабашный секс за кусок хлеба, но он этого уже и не вспомнит, да и его альфе об этом знать не обязательно. — А взять альбомы, наверное, нельзя. Я же ещё числюсь работником? Или уже нет?              — А у вас тут строгая иерархия? — слегка удивлённый тем, что термин «шалава» мог существенно отличаться от «проститутка» и оскорбить омегу, спросил альфа, отвлекаясь от темы.       — Ну... да. Потаскухи и бляди — те, кому нравится. Шлюха — те, кто вынужден. Шалава — те, кто за еду. Проститутка — те, что за деньги, — разъяснил парень, произнося последнее с лёгким акцентом на себя и глядя, как, показушно усмехаясь, его альфа приподнялся на корточки и сел на колено. Кажется, омега уже рассказывал ему что–то похожее.              — А за Бьякурана ты не бойся. Я сам разберусь с этим ублюдком. Ты же этого хочешь? — сейчас, глядя в родные, переставшие казаться холодными глаза, невозможно было сказать что–то против. Омега только ещё раз начал отрицать свои любовные связи с Джессо, опять начиная тараторить, но одобрительная улыбка альфы дала ему знать, что он уже всё понял и отвечать вообще не нужно.       — Ну что, пойдём тогда в бар? Тебе нужно поесть. Там мы и поговорим с «кассиром» на счёт твоей принадлежности к публичному дому и потребуем назад журналы.              

***

      — Да тебя накрыли, приятель, — как всегда в своём хамоватом стиле проконстатировал факт бета, вальяжно рассыпавшись в кожаном стуле перед столом Окумо, за которым сейчас сидел Бьякуран, мысленно проклиная отца–альфу, нагло киданувшего его сейчас. Джессо удалось до него дозвониться через Венцесто, объяснить ситуацию, просил приехать и подтвердить определённый набор действий, но Окумо словно канул в воду. Вено сказал, что он ушёл сразу после того, как Бьякуран и Мукуро покинули особняк и пока не вернулся. Телефон не принимал, в сети не присутствовал. «Нахер я вообще сюда сунулся?» — ненавидя себя за излишнюю самоуверенность и непостоянность, выругался альфа, огорчённо кивнув.              — И что же ждёт публичный дом? Часть документов на руках только у директора.       — А ты тогда кто? Не прикидывайся, орёл, мои люди всё на тебя накопали. Сядешь, как миленький, только годы успевай считать, — бета коварно ухмылялся, слегка преувеличивая с тем, что у него что–то было на Джессо–младшего. По сути, он тут совершенно никто: на него не оформлено ни одной бумаги, его имени нет в отчётах, он не числился в рядах работников. Его просто нужно было расколоть и вывести на чистую воду, но это было бы возможно, только если бы альфа знал, где отец, чтобы его спалить. Да и бумажки были относительно чисты. Не считая беременности нескольких несовершеннолетних, отсутствия санитарии и смерти одного из подчинённых, ничего не было. И это «подставное белое личико».              — Его сын.       — А меня это не волнует, — бета на показ подскочил на ноги, опираясь руками о стол и нависая над ним, — рано или поздно вас тут всех под одну гребёнку соберут, — альфа чувствовал себя немного некомфортно, но терпимо. Ничего, кроме броских пустых слов, он ещё не видел от этого мужчины. «Он типа такой народный кликуша? Голос организации? Тебе не посадить меня. А бордель жалко... как же весело прошло моё отрочество, да и... немногое с того времени изменилось...» — Бьякуран еле сдержал пошлую улыбку, рвавшуюся «раскрасить» серьёзную беседу. «Как бы так подставить Окумо...»              Странная вещь получалась: они оба хотели насолить директору публичного дома, но одновременно считали друг друга преградой.              — Может, договоримся?              

***

      Когда Кёя подошёл к барной стойке, оставив Мукуро рядом с лестницей, чтобы не привлекать внимание проституток, спустившихся к завтраку, и, рассекая толпу, пробрался к молодому человеку, даже отдалённо не напоминавшего Ирина, но, кажется, выполнявшего его функцию.       — Разойдитесь, не подходите слишком близко! — в который раз, надрываясь, кричал омега, убирая наполненные супом пластмассовые тары от жадных ручонок голодных, не получивших ужина омег.       — Эй, ты! — Кёя не знал, как правильно обратиться к бармену по имени, и просто подозвал его стандартным жестом и несложным возгласом. Парень обернулся в его сторону, прозевав момент, когда кто–то стянул вторую порцию, значительно расплескав её в толкотне. «Кассир» подошёл чуть ближе навстречу альфе, махнув на возмутившуюся толпу ладонью.              — Видишь того омегу, — кивая в сторону Мукуро, сидевшего на одном из пуфиков и тискавшего раскиданные по столику салфетки, когда почувствовал, что бармен его слушал, без вопроса в голосе сказал Хибари, продолжив: — Организуй ему завтрак.       — Кто вы вообще такой? Ваше место в соседнем крыле! Дождитесь экспертизы на... — забубнил парень, отвлекаясь на реакцию проституток и незаметно перехватывая из руки в руку половник.       — Он беременный, и я не хочу, чтобы ему приходилось отказывать в еде. Не ты будешь указывать мне, где быть, — альфа требовательно облокотился предплечьем о бар, чем вызвал восторженный грациозностью момента визг омежек, часть которых успела пустить слюнки на чужой кусочек пафоса и брутальности, обычно не свойственный двадцатилетнему студенту.              «Кассир» недовольно оскалился, нехотя признавая маленькую победу Хибари. Сейчас он действительно не вправе указать ему, где находиться, если альфа действительно ухаживал за мальчиком в положении. Широким жестом работник потянулся к стопке вложенных друг в друга тарелок, пробегаясь по ней и поддевая ноготком одну из них. Взял в руку дном в ладонь и, щедро загребая резко проплывавшие картофелины и макаронины вместе с наваром, налил это в мисочку аж со второго раза. У проституток потекли слюнки от вида такого замечательного супчика, показавшегося им пределом мечтаний, а Кёе жалкой жижицей.              — И ещё, — окликнул второй раз «кассира» альфа, в этот раз удостоившись только недобрым взглядом, разрывавшимся между Кёей и кастрюлей супа, из которой он потянул ещё одну порцию в пустую миску, — можешь найти журнал съёмов на Мукуро. Знаешь такого?       — Впервые слышу, — отворачиваясь, буркнул омега, протягивая лично в руки кому–то горячую мисочку и с кокой–то долей презрения отмечая, какой он сам «хороший», никогда не падал до такого состояния и не унижался.       — Значит найди. Я подойду после завтрака. Будь добр, — альфа, протискиваясь между копошившимися шлюхами, выполз из бара, поднимая мисочку супа над головой, чтобы ни одна клянчившая ручонка не имела возможность что–то испортить.              Мукуро сидел, сложив ногу на ногу и теребя длинный мех на одной из подушек, показавшаяся ему почему–то очень забавной. Взгляд почти ничего не выражал, и, кажется, парень сейчас на своей волне.       — И как этим можно наесться? — подойдя, заметил Хибари, подавая чашечку омеге прямо в руки и осторожно отпуская её. Парень долго и тщательно разглядывал её содержимое, по каким–то своим критериям оценивая завтрак.       — А по мне, так сегодня хорошо кормят. Не зря эти... защитники готовили. Смотри, какой наваристый, аж маслице плавает, — после того, как привычно пригубив пластмассу и сделав два глотка сразу, не согласился Мукуро, обтирая губы рукавом, — а ты что будешь есть?       — Я сыт. Вчера кормили неплохим ужином.              Они оба замолчали. Кёя чувствовал, что всё–таки что–то не так. Всё не могло быть таким, он ничего и не сказал, и всего того, что произошло, было мало. Всё слишком быстро. Хибари даже не успел понять, что творилось с его омегой. Он был так взволнован, слегка напуган, не сдержан в речах. Не зря Ирин предупредил его. Хотя... если бы Мукуро сам тогда добрался до него в то крыло или хотя бы показался в нём, альфа бы точно его выслушал. Почему не остановился? Он, конечно, видел, как парень побежал за ним, и до сих пор не мог ответить на вопрос: как он смог не понять простого и так сильно сделать своему Мукуро больно. Кёя пристально осматривал парня, выискивая в нём что–то новое, которое могло появиться от Бьякурана. Небольшой синячок на лице, царапина на шее. Запястья в бинтах. Спрашивать, откуда всё это, было бы слишком глупым и очевидным. «Джессо его бил», — решил для себя Хибари, промолчав и уже представив, с какой гордостью выскажет обо всём Бьякурану и с каким наслаждением начистит ему белёсую и идеальную физиономию. Это уже давно пора сделать.              — Скажи, — первым нарушил тишину омега, вновь отрываясь от чашки и интуитивно жадно прижимая её к груди, чтобы, видимо, не отняли, — а ты вот всё это время ходил и платил? Даже... после всего?       «Нет, я повёл себя как самодовольный трус...» — с укором заметил альфа, легко улыбнувшись чему–то своему. Ему чем–то очень нравился образ именно такого, ничем не озабоченного, необъяснимо милого, без блядских наклонностей, немного смущенного Мукуро. Ради этого стоило продолжать платить такие деньги.              — Нет. На какое–то мгновение я подумал, что ты меня обманул. Если разобраться, он, правда, лучше: при деньгах, с хорошими связями, у вас много общего — одна сфера общения, и... в конце концов, он — отец твоего ребёнка. Я думал, ты руководствовался именно этим... Но учти... — Кёя оборвался на полуслове, немного испугав омегу тем, что сейчас мог сказать: — Я не позволю этому уроду к тебе подходить. Он и пальцем тебя не тронет... — из его уст это звучало как–то убедительно и самоуверенно. Мукуро заметил, что Хибари всегда становился на сторону омеги и благородно закрывал его от неприятеля. Он всегда был по–особому заботлив и нежен, выражал симпатии в другом, хотя плотской близости или глубокой романтики у них не было. Но ни за что другое, кроме секса, как думал сам Мукуро, его не могли полюбить.       — Никогда не говори, что он в чём–то лучше, — себе под нос прошипел парень, почему–то вспомнив, что именно по этим критериям он оценивал и отношения Хибари с неким... Михаэлем, — он редкий урод. Добрый, но урод, — почему–то резко понял парень, не в состоянии найти ни одного плюса в Джессо–младшем, которые видел когда–то. «Хотя... есть один... он очень смелый и решительный... но это не покрывает всего того, что он когда–либо сделал». Словам Кёи он верил, потому что знал: этот альфа никогда не бросал слов на ветер.       — Скажи мне только одно. Как всё случилось? Ир рассказывал мне что–то, и я теперь хочу услышать твою версию...       — Ир?! — воскликнул омега, подавившись слюной и затяжно откашливаясь. «Это я виноват! Во всём я виноват!» — вспомнил вдруг Мукуро голос Ирина, который был настолько мерзким, что не мог не остаться в памяти. Если подумать, до того момента, как Мукуро перевели в ОКУ, они почти не общались и парень только отдавал ему деньги, а сейчас... он стал и кормильцем, и защитником, и в какой–то степени даже родным. И Ирин пошёл объясняться за Мукуро? Выгораживать его? Сохранить целостность отношений после предательства?       — Да. Вчера подошёл. Я вообще–то думал, ты решил уйти, ничего не сказав мне. Отсюда и левый омега — он меня даже не интересует. Я услышал версию случившегося от Ира и теперь хочу послушать тебя, — слова альфы заставили омегу посмотреть на него, полностью собирая внимание, — только расскажи мне, как всё было, и я поверю твоим словам. Как бы там ни было, я рад, что нам удалось объясниться и понять друг друга. Я слишком часто указывал на твои ошибки, заставлял измениться тебя, совершенно не пытаясь понять и войти в твоё положение.              Мукуро безвольно опустил руки, непроизвольно улыбаясь и снова опуская голову. «Нет, Хибари, ты прав. Это только моё предательство... и только я должен поменять себя», — омега задумался. Перед ним так ярко рисовалось, как он слушал безумно заманчивые с тенью правды речи Бьякурана, почему–то ставшие тогда для него каким–то аргументом. Кого он слушал? Как мог повестись на такое?       — Это только я, — взял вину на себя омега, воспроизводя в памяти самые яркие моменты существования в публичном доме и отмечая, сколько раз он сталкивался с вопросом: человек или шлюха, и каждый раз выбирал продажность. Хибари нормальный, такой, как все, раскроенный по нужному лекалу и заточенный под приличное общество. Он и должен ставить парня в рамки, гонять его, заставлять меняться, говорить, как нужно вести себя, чтобы нравиться другим, а не вызывать в них только желание, — ты всегда был прав: меня нужно бить, надолго оставлять подумать, заставлять принимать решения самому и самостоятельно решать проблемы. По–другому омега не сможет выжить... — парень вспомнил, как много лет ему не приходилось считаться с чьим–то мнением и поступать, как вздумается, отчего зависела его работа и жизнь, а сейчас он распустился, перестал контролировать действительное и позволял всяким альфам иметь не только его тело, но и душу...              — Что ты такое говоришь? — не успел было до конца произнести альфа, как Мукуро перебил его, вмиг придя к каким–то определённым выводам, и на полном серьёзе, не подавая тени иронии, затребовал:              — Хибари, ударь меня! — его глаза потеряли пустоту и обрели слегка безумный оттенок. Вот уже принявший решение и готовый к наказанию парень приобрёл идею, которая показалась альфе не просто стрёмной, но и пугающей. Его зрачки блестели завороженно, и, кажется, он действительно ждал чего–то эдакого.       — Я не бью омег, — самоуверенно и лживо, — к тому же, сейчас это совершенно не нужно. Ты вообще не производишь вид здорового омеги, хотя ты беременный и должен... — альфа запнулся, выбирая правильные слова и отлавливая себя на мысли, что он опять произнёс слово «должен», — следить... за своим здоровьем... — Мукуро покорно улыбнулся, продолжая всем своим видом показывать, что с мазохистским наслаждением ждал боли. Он должен почувствовать, что пролитые в доме Джессо слёзы должны быть привязаны к сильной физической боли. Раньше он не позволял себе такого, чем и добился репутации гордой проститутки, и сейчас существовал только на стереотипах коллег, заставших его в лучшие годы, а работники, пришедшие недавно и с которыми бы ему приходилось работать, заклеймили бы его на будущее, как слабака. Ему нужно, чтобы кто–то сказал ему, что нужно делать и кем быть.              — Я хочу, чтобы ты меня ударил, — повторил он, наседая на альфу. «Провокация. На него даже замахнуться нельзя», — решил, что именно в этом сейчас задумка техники поведения омеги, Хибари, даже и не зная, как бы так выкрутиться из сложившейся ситуации. Мукуро почему–то был так серьёзен и желал физического насилия, что то ли от страха, то ли от нетерпения с шумом заламывал суставы на фалангах пальцев, тем самым разминая их. Мукуро не знал, попросил ли глупость или действительно что–то стоящее. Ему немного страшно, но он готов. Ему нужно почувствовать, что Кёя ещё разок проучит его, таким способом простив.       Хибари оторвался от своего места, перебираясь на противоположный диванчик, на котором сидел омега, и, сбросив подушку на пол, присел рядом, собираясь обнять его за плечо, чтобы начать новый комментарий с правильной ноты, но омега, не воспринимая любую близость с альфами, кроме половой, не дался, поняв всё немного неправильно.              — Бей, оскорбляй, унижай, только не... не надо этого, — Мукуро отсел в сторону, насколько позволял диван, почему–то перепугавшись и произнеся всё на выдохе. Ему показалось, что в этот момент альфа сейчас опять поднимется и уйдёт, не найдя в желании омеги искупиться искренностью, отчего он поколебался и, не проведя на новом месте и нескольких секунд, вернулся назад, меняя тон и восклицая:       — Ладно, что хочешь! Я сам виноват! — Кёя поражался. Насколько во взгляде омеги не было страха и сколько решимости. Не у каждого альфы найдётся столько воли к справедливости, которую он сам для себя установил.              — Мукуро, прошу, успокойся, — пока совершенно спокойно и без лишних эмоций, которые могли зародить в парне что–то новое, сказал Кёя, понимая, что его омега — человек непростой и сейчас, кипятившийся в собственном соку без него несколько суток, вынесший себе какой–то вердикт, мог оступиться и навредить не только самому себе, но и ребёнку на нервной почве. Парню нужен человек, который бы поднял его с колен. И Хибари им станет.       Альфа спрятал руки за спину так, чтобы, не смотря на плохой угол обзора и ракурс, парень понял, что Кёя совершенно «безоружен».              — И тебе самому не хочется? — омега странно улыбнулся, чем слегка напоминал маниакально зависимого. — Ты вот так просто... меня простишь? Так не бывает...       «Прощу?» — повторным эхом долетело до рассудка альфы, отчего он и сам на мгновение потерялся в мысли... «Я осознал, что во многом ошибся. Теперь всё будет по–другому. Этот омега только мой».       — Да. Я тебя прощаю. За всё прощаю. И за танцы на шесте, и за всех клиентов... — перечислял Хибари, чтобы сразу объясниться и закрыть эту тему раз и навсегда. Нужна точка, а он несвоевременно и по глупости когда–то поставил запятую.              — И Бьякурана? Ребёнка от него? — омеге не верилось. Неужели всё могло так быть. Он так боялся непонимания и агрессии со стороны Хибари, уже и не знал, к чему готовиться, готов принять физическое наказание, телесную боль, решился принести искренность через страдания, но... по какому–то странному стечению обстоятельств ему слишком многое простили... ни за что...       — И Бьякурана прощаю. А за ребёнка рад. Если ты мне позволишь, я буду горд воспитывать твоих детей. Всё хорошо, ты не должен так себя убивать. — «Опять должен или не должен... я уже не замечаю, как распоряжаюсь им».              Ресницы омеги подрагивали, слипаясь, когда парень прикрывал веки, непроизвольно сощуриваясь. Ему приятно, как никогда. Слова его альфы, как бальзам на душу, успокаивали и давали понять, что он не одинок. Что никакой Бьякуран не сможет стать между ними, что ему больше не придётся выяснять с ним отношения, что Кёя... хотел поставить его ребёнка на ноги, вывести в свет, сделать не похожим на отца–омегу.       Мукуро, судорожно перебирая пальцами, наспех расстегнул несколько первых пуговиц на рубашке, вздумав кое–что сделать. Омега нащупал небольшой замочек колье на шее, стараясь расстегнуть его неподдающимися пальцами, свободной ладонью закрывая украшение, словно стыдясь.              «Что за цацка у него на шее и что он там задумал?» — вдруг увидев один из блестящих камушков на прекрасных ключицах омеги, на которые альфа, чего греха таить, захотел посмотреть, подумал Хибари, заостряя взгляд на одном месте и стараясь рассмотреть видимую часть колье как можно внимательнее.       — Возьми, — когда Мукуро разобрался с застёжкой и, сжимая в кулаке украшение, протянул её в ладони Кёи, словно откупаясь. Его блестящие голубые глаза, точно совпадавшие с цветом камней, были уверенны и безумны. Хибари принял неожиданное вручение, оценив вес колье и уже представляя, сколько это могло стоить. «Это не бижутерия...»              — Подарок Бьякурана, — пояснил омега, отворачиваясь и налегая глубже в обивку кресла, — я не буду его носить, — альфа оценивающе осмотрел украшение, покрутив его в руке и оценив со всех сторон. В белом свете электрических ламп камни, даже залапанные, горели, как полированные. Цветочный узор красив, украшение широкое и очень увесистое. «Какие нескромные подарки дарил ему Бьякуран. Блин... я б тоже подарил ему что–нибудь, но стипендии не хватит, чтобы подарить нормальную ювелирку... что бы я ему ни подарил, на фоне этого всё будет казаться скупым.»       — Безумно дорогое и красивое, — поделился альфа впечатлением, отдавая колье, но Мукуро брезгливо отвернул нос, не желая даже видеть эти камушки. Он сильно растёр шею, нося их. Да и вообще это — гарант того, что омега не принадлежал Кёе. Это поводок, который держал в руках Бьякуран.              — Я не хочу оскорблять тебя, нося его. Я знаю, ни одному альфе никогда бы не понравилось, что на шее его омеги чужая удавка, — поделился мнением Рокудо, боковым зрением видя, как продолжал настаивать на своём Кёя.       — Да, мне не было приятно, если он отдал бы это тебе на моих глазах, а сейчас, — Хибари поднялся, сразу заходя за спинку диванчика, тем самым заставив омегу поволноваться и обернуться через плечо, чтобы увидеть, куда альфа пошёл, — оно только твоё, — он попробовал снова одеть его на Мукуро, отмечая, какой «подвиг» совершал парень. Ни один омега не отказался бы от такой цацки, считая её гордостью, оберегая с жадностью, а этот... просто отдал?              — Хибари, нет, — второй раз, уже более настойчиво повторил Мукуро, препятствуя ладонью и прижимая подбородок к шее, чтобы у альфы не было возможности свести кончики украшения и сцепить их.       — Хорошо, — согласился альфа, несвоевременно осознав, насколько омега серьёзен в своих словах и поступках. Он готов отказаться ото всего, ему неприятно, и он буквально чувствовал тайные желания и предпочтения альфы, которые он не хотел озвучивать и только подразумевал. Психологию противоположного пола омега понял быстро, только вклиниваясь в первые заказы.              Кёе захотелось вдруг подарить Мукуро что–нибудь эдакое. Такое же блестящее, дорогое. Озолотить его запястье, средний палец, шейку, но... кошелёк не мог потянуть ни одной такой прихоти. Сейчас возобновятся платежи за ребёнка и долг, придётся впахивать по–старому. Спина? Да и чёрт с ней, у альфы появился новый источник сил.       «Точно...» — внезапно озарило Кёю, вторгаясь в уже представляющий рассудок, каким приятно–удивлённым будет лицо омеги, когда ему подарят небольшое украшение.              — Оно, конечно, именное, — начал альфа, распрямляясь, чтобы было удобнее залезть в карман брюк и достать то, с чем он с момента находки не расставался, — и его не нужно пока носить, — он всё больше и больше заинтриговывал, уже нащупав колечко и поддев его пальцем, вытащил из кармана, — но я хотел бы, чтобы оно было у тебя, — Кёя показал обручальное кольцо отца Мукуро, протягивая его ему и словно напрашивая взять в руки, — и клянусь: у тебя обязательно будет такое же своё. Только вот сейчас раскидаемся с долгом...