Эпизод lll Старая история с нового листа
13 февраля 2015 г., 22:39
Мукуро с хрустом вырвал из толстой, с каждым последующим рывком истончавшейся тетради сразу несколько листов, непроизвольно пробегая взглядом по их содержимому и поджимая нижнюю губу, увидев что–то нехорошее, подкреплённое какими–то мерзотно–гадкими воспоминаниями. Омега оторвался, услышав, как тихо щёлкнула зажигалка и с почти беззвучным шелестом загорелась предыдущая партия. Он попросил Кёю сжечь все книги съёма, чтобы они больше не существовали, и избавиться от единственного, кроме тела Мукуро, доказательства, что у него было столько мужчин.
Огонь подхватил бумагу быстро, она стремительно почернела и, сильно обуглившись, начала отваливаться и ссыпаться пеплом в раковину. Омеге почему–то было приятно видеть, как горел его стыд. Он хотел верить в то, что вместе с этими пометками сгорит и его прошлое. Что таким способом он сейчас очищался. Но, если серьёзно, это было просто безумное желание не знавшего, как убежать от стыда и мыслей, омеги. Да и у Хибари особо не было выбора. Мукуро не попросил — затребовал избавиться от этого документа, когда только увидел. На подоконнике рядом с раковиной навалена кипа тетрадей, альбомов, записок и бумажек, свидетельствовавших о половой близости Мукуро с различными посетителями.
— Миори Киру... три часа, четыреста двадцать пять йен... — вслух зачёл альфа последнее, что поглотило пламя, и отпустил бумажку, чтобы она дотлела как–нибудь сама, не обжигая пальцы.
— Не читай, — повторно попросил омега, говоря то же, что и несколько минут назад, когда они только начали. Парень не хотел, чтобы его альфа знал имена, цифры, съёмы... хотя наивно было бы предполагать, что ворох «журналов» на столе мог бы подтверждать его невинность.
«Хотя бы бить его уже не просит, уже хорошо», — отметил для себя Кёя, принимая новую партию листов и, всё–таки мельком заглянув, что на ней, щёлкнул зажигалкой, заставив ещё одни воспоминания посыпаться серо–чёрными хлопьями на треснувшую раковину. «И всё–таки как же он опытен в своём деле. Столько практики... чтобы заработать такое портфолио, нужно было трахаться и день и ночь».
— Спасибо... — альфа оторвался, затушив небольшой, контролируемый им огонёк на бумаге о краник, и повернул голову в сторону, всем своим видом спрашивая: за что?
— Я бы на твоём месте не смог быть таким хладнокровным. Я удивляюсь, как тебе не противно... — Кёя почему–то сразу понял, что это будет про его отношение к проституткам и этой стопке несожжённого компромата, но всё–таки убедиться в словах парня, а не своих догадках было бы полезнее.
— Кажется, я уже говорил. Не вижу в этом ничего ужасного. Если ты попал в такую бесперспективную ситуацию, то ты поступал правильно.
— Знаешь, — парень помедлил, — мне никогда не нравился секс. Ни в каких его видах, нигде, ни с кем и никак, — омега с остервенением выдрал более толстую стопочку листов, от усилия поморщив нос и растаскивая тетрадь в две стороны по шву, — ты понимаешь.
— Давай, — Кёя взял огрызки «журнала» из рук Мукуро и, не особо напрягаясь, закончил дело парня: смял его пополам, поднося к тонкому язычку пламени, не сразу принявшегося за бумагу и уже почти потухшего от нехватки газа.
Альфе доставляло какое–то моральное удовольствие видеть, с каким наслаждением его омега смотрел на огонь, пепел, огрызки его прошлого, оседавших на раковину и окончательно гибнувших тонкой струйкой воды, разбивавшей их в мелкую паль и забирая с собой, словно в Ад, по трубам невесть куда. Более крупные хлопушки, прилипшие от влаги, сдавались последними, дразнили, всем своим видом показывая, что, как бы Мукуро не старался, что бы ни делал, ему никогда не удастся избавиться от «журналов». Они, словно тень, будут преследовать его, заставлять вспоминать, мучить в кошмарах.
Кёя опустил бумажку пламенем вниз, помогая огоньку вырасти и сожрать последнюю партию из этой тетради. Бумага изжарилась, потемнела, чернила поплыли и, смешиваясь с сажей, размывались.
Альфа положил зажигалку на раковину, давая ей немного «отдохнуть». Сам он не курил и никогда не пробовал, но всегда носил с собой, чтобы обжечь что–нибудь, если понадобится, или просто воспользоваться по назначению. Омега поймал беглый взгляд Хибари, просящий подойти чуть ближе. Он не был против, когда альфа по–хозяйски положил свою руку ему на пояс, тихо усмехнувшись, и осторожно, чтобы не спугнуть или вызвать неприязнь, выбирая, что можно, а что нет, попробовал подтянуть его к себе. Они всё решили, ещё когда Кёя сжёг первые три альбома с фотографиями–характеристикой работника.
Они договорились начать всё сначала. Старую историю с нового листа.
Мукуро с ненавистью посмотрел на кипу журналов, презренно воротя от неё нос и уже с умилением представляя, как они скоро отправятся к своим собратьям засорять непредназначенные для пепла трубы.
А Хибари просто нравилось стоять в таком положении и держать омегу. Он чувствовал его, оценивал, узнавал больше. Они общались долго, но Кёя никогда не позволял себе бесстыдно домогаться до омеги, если он к тому не предрасположен. Мукуро подрабатывал дыркой, но почему–то сейчас альфу это не волновало. Он не знал, что скажет Михаэлю, пока не знал, как доказать своё старшинство Бьякурану, но Кёя это сделает. Сейчас его завлекало немного другое. Альфу поражало, какие у омеги сильные стройные ноги, неплохой, нерельефный, но прощупывавшийся пресс, небольшой животик чуть ниже. Слабые, но грациозные руки, бессмысленно лежавшие у него на противоположном от парня плече и уже затёкшие от одного и того же положения. Омега уже чувствовал, как от кистей отливала кровь, как пальцам холодно, как они медленно немели и непроизвольно цеплялись за относительно тёплый пиджак, легонько назбаривая ткань. Но парень терпел... От одной только мысли, что Кёе могло нравиться придерживать его за талию, Мукуро воодушевлялся и терпел, не подавая признаков дискомфорта.
— Интересно, на кой ляд кому–то сдалось сидеть и выписывать всё это, а потом ещё и хранить. Полагаю, со всего публичного дома таких архивов наберётся на целую библиотеку, — поделился внезапно мелькнувшей мыслью альфа, чтобы разрядить тишину, отпуская слегка вымотанное стойкой на одном месте тело.
— Чтобы знать, сколько, кто и с кем получил. Чтобы не зашкерили себе в карман, а выплатили публичному дому. Такие карточки заводятся только на тех, кто не имеет права покидать бордель.
— И таких много? — альфа взял очередную тетрадь, мельком пролистав её, и, не найдя ничего интересного, кроме пустого текста, сорвал с неё корку. — Не думаю, что кто–то целенаправленно будет приходить сюда работать и обрекать себя на рабство.
— Это ты зря... — как–то странно ответил омега, заставив альфу слегка повременить с «журналом», чтобы показать своё недопонимание и требование к пояснению. — Те, кто приходит просто поработать, обычно не востребованы. Их ставят в коридор и на выход. Они стоят там целыми часами с табличками–ценниками на груди и не имеют права даже в туалет отбежать.
— А есть привилегии у тех, кто живёт тут? — Кёя медленно и с тактом разорвал толстую тетрадь по шву, как делал это с остальными, позволяя омеге восхититься его физическими способностями. Сейчас ему было больно стоять: от постоянных нагрузок на руки и позвоночник он снова начал постанывать, но, подначивая воле омеги, Хибари пошёл сюда и сейчас, исполняя небольшую прихоть бывшей проститутки, перевести бумагу и газ в зажигалке. Но разве можно отказать омеге, который столько сделал, чтобы добиться его прощения? Альфа вообще не мог отказать, глядя Мукуро в глаза. Его не могли остановить директор ресторана, вышестоящие лица, ректор в институте, назойливый препод, дядя с наклонностями чистоплюя–меланхолика, который постоянно пытался объяснить ему, что, когда альфа окончит институт и устроится на работу, ему нужно будет найти омежку, обязательно наплодить от него несколько детей и содержать самому, не позволяя тому работать.
— Ну... да. Если их так можно назвать. Если ты живешь здесь как проститутка, то тебе выделяется отдельная комната. У меня была сто сорок пятая. Там что–то типа собственной ванны, раковины и туалета, — парень усмехнулся, вспомнив кое–что интересное из собственной практики, и, найдя в этом что–то, что могло бы заставить улыбаться альфу, добавил: — Раньше я их не ценил. Они были убитые, старые и еле живые, а когда пришёл в ОКУ, где нужно подмываться в общественном тазике... — Мукуро мешала говорить ползущая улыбка.
— А ещё, — продолжил он, недолго отвлекаясь на то, с какой осторожностью играл его альфа с разраставшимся огоньком. Словно укротитель с диким животным, он переворачивал лист, чтобы не опалить кончики пальцев, — постоянным работникам выдают завтраки, обеды и ужины. Что–то отдалённо похожее на сегодняшнее.
— А из чего делается вся местная стряпня? Тут даже при ребятах из органов особо не разгуляешься...
— Ну... обычно то, что не доедают посетители. Хочешь поесть лучше? Просто проходишь по ещё неубранным столикам и подбираешь, что найдёшь. Много вкусного оставляют, кстати, — Мукуро потянулся за альбомом в толстом корешке и открыл его. На первой странице оказалась его небольшая, всего с ладошку детская фотография. Такой щупленький, непохожий на себя, пока неиспорченный.
Омега не мог смотреть на это. Из относительно поднятого его настроения его швырнуло в злобу. Он почти прорычал, когда скомкал плотную фотобумагу и с жаждой представил, как и оно полетит в пепел.
Хибари заметил, что парень притих, и подумал, что тот собирался с мыслями или просто долго переводил дыхание от затяжной болтовни, но, услышав недобрый хруст, остановился, спешно протягивая ладонь в сторону, словно прося положить его и пропустить на инквизицию вне очереди.
По лицу омеги расползлась маниакальная полуулыбка, когда тоненький, почти потухший огонёк коснулся вмиг почерневшего уголка. Он ждал, как ворон крови, когда оно сгорит. Когда отпустит его, когда перестанет существовать.
***
— С вами приятно иметь дело, Бьякуран–сама, — напоказ восторженно и с долей сарказма воскликнул бета перед своими приближёнными. Трудно было придумать оправдание ко всему, что происходило тут, и Бьякуран поистине рад, что всплыло не всё, а его отец — мастер замётывания следов. — Я рад, что вопросов больше не осталось, — альфа улыбался, хотя уже продумал хитроумный план, как убить человека и где спрятать его тело, но вовремя отказался от этого. Крупной взяткой отделаться не получилось. Придётся пожертвовать частью несовершеннолетних сотрудников, внезапно залетевших, и потерпеть ещё пару комиссий, которые нагрянут с проверкой на днях, но бета клялся и божился, что переговорит со своими и решит этот неприятный конфликт. «Какое счастье, что этот ублюдок такой же продажный, как и покойный Ар. Хотя... он был неплохой шлюшкой. Давал всем, брал недорого, выполнял качественно. Его дело закрыто, и это главное...» — Только тут наши ещё для видимости покопаются. Потом всё утрясу, — бета прихлопнул ладонью по карману, в котором лежала половина годового дохода публичного дома. — Конечно, — учтиво соглашался Джессо, уже выпроваживая их из кабинета и ссылаясь на то, что у него полно работы и... он не хотел задерживать высокопоставленных людей при исполнении. — Слышь, — когда дверь за ними почти захлопнулась, а альфа выдохнул с облегчением и потянулся в карман за телефоном, раздался немного приглушённый, но всё равно слышимый голос старшего. Бьякуран приоткрыл дверку, в последний раз натягивая улыбочку за уставшее, издёрганное от переживаний лицо, — организуй–ка нам с ребятами какого–нибудь паренька. Мы ему отсыпем, не волнуйся, — альфа кивнул, прикидывая, кого б такого подослать, чтобы он ничего не запорол и не возникло новых вопросов. — Только, это... — «Да когда ты, твою мать, отцепишься!» — не удержался и тихо выругался себе под нос Бьякуран, уже не в состоянии поддерживать разговор, но не показывая усталости, — смотри, чтоб ему было хотя бы шестнадцать...***
— Это какой–то кошмар. Они унесли почти семь лимонов. И всё наличкой. Не представляю, как они будут оправдываться, если их поймают, но это уже не мои проблемы. Что теперь делать — понятия не имею. Тут все бумаги на него оформлены, еле выкрутился. Где Окумо? — вперемешку с редко проскальзывавшими японскими ругательствами и итальянскими словами выражался альфа, наконец, убедившись, что находился в кабинете один. Он сидел в кресле, закинув ноги на стол и докладывая обстановку самому понимающему в этом мире человеку, который всегда поддакивал ему и разделял его мнение. — Мальчик мой, ты молодец, — повторял Венцесто с восхищением, чувствуя, что его сын медленно вскипал от ярости ещё вчера, а после всего перенесённого должен получить хотя бы маленькое поощрение, — я горжусь тобой. А Окумо я не видел. Он на звонки не отвечает, вернее, вытащил симку. Сынок, хрен с тем, что взяли. Есть ещё резерв. Что сказали? Ушли совсем? — Этот ублюдок сказал, что его люди тут ещё поторчат, придёт пара проверок, которые уже куплены, и на этом всё. Они, оказывается, приехали три дня назад и уже решили тут хозяйничать... — почти срывался, но чувствовал, что отец тут, в принципе, ни при чём, потому сдерживался, понижая тон. Он говорил с тембром, расстановкой и лёгким возмущением, иногда сходя на японский, чтобы правильно перефразировать мысль и преподать её на другой, более понятный для отца язык. — Я тобой горжусь! Слышишь меня! Горжусь! Главное, что всё прошло относительно без ущерба. Расслабься, выпей, сними кого–нибудь, — а, правда, почему бы и нет? Сейчас основное нашествие «защитников прав человека», которые продали честь своей организации, почти не задумываясь, за два часа, из которых полтора был пересчёт купюр, смоется, и они оставят бордель в покое... «Можно сбегать к Мукуро и деликатно попросить у него минет. Это же не в попу? Значит можно... да он и не ломается особо...» — решил альфа, уже воодушевившись, и, произнося последнюю фразу: «Спасибо, папуль!», отключил связь, шумно выдыхая. Он пробежался взглядом по столу, устало всматриваясь в предметы. Ни одной фотографии, ни одной вещицы, не относившейся к работе. Таким щепетильным и больным на точности человеком был его отец–альфа. Иногда Бьякуран задумывался, как Венцесто — такой лёгкий, задорный и распущенный человек — мог жить с таким трусливым самодовольным уродом? Неужели между ними действительно какая–то любовь? — Ой, ля калина, ой ля ку–ку... — внезапно напел альфа, посмеиваясь с первых строк. Всегда, когда у него было паршивое настроение, отец–омега напевал ему эту песенку, казавшейся ему неимоверно смешной и глупой. Как и раньше, когда они ещё жили в особняке Венцесто в Италии и не было ещё никакой учёбы, студенческих хлопот, переезда в Японию по обмену, когда они с отцом были совсем одни и он не знал, что будет решать такие сложные и ответственные проблемы, выжимавшие все силы, когда они ещё могли видеться каждый день без особой причины...***
За выбитым окном затягивалось тучами небо, грозясь пролиться на неповинный народ, ещё копошившихся во дворе публичного дома с огрызками рам и другими отходами деятельности. Хибари то и дело поглядывал на время, немного напрягаясь тем, что, если его не отпустят в ближайшее время, он опоздает на работу. Они с Мукуро убили почти весь день, чтобы избавиться от всех альбомов, и каково же было возмущение кассира–омеги, замещавшего Ирина, когда на просьбу вернуть их обратно Рокудо с гордостью ответил, что их больше нет. К вечеру все «защитники» начали потихонечку рассасываться, отпуская тех, кого подозревали ранее, а на вопрос «Почему так быстро и просто?» говорили, что у них больше нет оснований подозревать посетителей в чём–либо, потому что вышестоящие лица заявили о своей ошибке и просили у «незаслуженно оклеветанного» публичного дома прощения, условно выделяя им какую–то сумму в качестве морального ущерба.***
— Я, конечно, предполагал, что Бьякуран сумасшедший и многие его поступки решительны и необдуманны, но чтоб настолько... — выслушал историю Мукуро, рассказавшего ему всё, что происходило в коттедже Джессо–старшего и то, что альфа сейчас разгребал косяки отца, делился впечатлением Кёя, поражаясь, каким необычайно самоуверенным и рисковым надо быть человеком. — Я тоже уже над этим думал. Но смотри, как все стремительно уходят, ничего не объясняют, приносят извинения. Я–то знаю, сколько за нами косяков. Это не могли спустить с рук, — омега даже был в какой–то степени рад, что «защитники» потихонечку расходились, а главное — признали невиновность его альфы. Возможно, после всего случившегося они начнут жить чуть лучше. «Интересно, смогло бы это повлиять на мою жизнь, если бы я не знал Хибари? Отпустили бы меня или заставили продолжать работать? И вообще помер бы без него Ар?» — мелькнула в голове парня шальная мысль. — Хорошая взятка или игра отговорок? Его двуличие когда–нибудь его похоронит. Хибари пересчитывал несколько условно поданных ему купюр в знак моральной компенсации и наблюдал за тем, с какой живостью напротив него сидел его омега. Мукуро не знал почему, но чувствовал себя защищённым и уверенным в себе. Ему казалось, что больше от него ничего не зависело, и это главное. — Только вот что теперь делать с Михаэлем... я ему столько успел наобещать, — альфа смял пару бумажек в кулаке, поспешно разжимая их, и, залезая в нагрудный карман пиджака, достал бумажник. — А Михаэль — это кто, я забыл? — Омега, с которым я успел спутаться в последние дни. Сейчас идти на смену, а он, наверное, меня ждёт. Он же ничего не знает, — после этих слов омега начал вслушиваться внимательнее, чем–то заинтересовываясь, — как–то нехорошо с ним получилось... так и скажу ему: у меня другой омега, он не нужен мне, и вообще, что он сам всё понял не правильно. Не думаю, что... — Не вздумай, — резко оборвал его на полуслове омега, на мгновение словно обжигаясь словами Кёи и непроизвольно воспринимая их на свой счёт, — ни один омега не достоин таких слов... после любых отношений. Даже пустого секса... — альфа непонимающе посмотрел на него, до боли прикусив язык. Он неосознанно ляпнул что–то определённо обидное и для самого Мукуро. «Никто, даже после пустого секса...» — вторил парень, вспоминая, как когда–то ему самому говорили такое. С какой болью он узнавал, что у его постоянных клиентов, которых он считал уже своими, были семьи, и мужья просто не позволяли им вытворять со своим телом извращённые пакости. Только после нескольких неудачных практик он понял, что привязанность и любовь с его работой несовместимы. Возможно, поэтому он так долго не мог согласиться с самим собой, что любил своего Кёю. «Точно, он же мог слышать подобное в свою сторону. Во я ляпнул не подумавши...» — И как мне теперь от него... как выйти из этой ситуации? — Кёя выдернул задумавшегося омегу резко, неожиданно мешая своим вопросом достигнуть определённой точки, когда ему внезапно становилось грустно от воспоминаний, от которых он старался всячески избавиться. Мукуро поднял на него немного шальные глаза, улыбнулся чему–то своему, задумываясь. Не то что бы он жалел Шаню, наоборот, когда впервые услышал о нём, захотел, чтобы он испытал ту же боль расставания, что и Мукуро за долгую карьеру проститутки. Парень не знал, как он выглядел, но уже видел, как тот будет заливаться слезами и завидовать. Странный парадокс: когда–то Мукуро во всём отказывали, заставляли его быть в минусе и мириться с фактом того, что ему никогда не достанется своего. А теперь... ради него от прежней жизни отказывались сразу двое. Один — другим омегой и спокойной жизнью, меняя её на вкалывание на двух работах и дополнительных сменах. Другой — семейной целостностью и большими финансами, старым отношением к омегам и детям, решив остепениться и попробовать себя в роли любящего отца–альфы. Мукуро не нужно двое, только один. И он долгое время метался между ними, не имея возможности поставить точку. — Мукуро, — позвал его альфа, убедившись в том, что до парня не дошло значение вышесказанного и нужно повторить всё по новой, но омега кивнул, подтверждая, что он уже тут, — может, я чего не того ляпнул. Ты не подумай, ничего личного... — Да это я так, задумался, — парень улыбнулся чуть шире, представив выражение лица омежки и его слёзы, когда он узнает, что Кёе он не нужен. Мукуро не знал Шаню даже приблизительно и не мог полностью представить себе его целиком, но как ревнивый защитник своего Хибари он просто не мог не придумать что–нибудь эдакого. Только... пойдёт ли он на это. — Ты, кажется, говорил, что он девственник? — омега хищно улыбался, заставляя искорки любопытства поджигать интерес сразу с вопроса. Кёя только кивнул, продолжая слушать немного нестандартный совет Мукуро: — Трахни его. — Что? — возмутился Хибари, почему–то подумывая, что парень скажет что–нибудь с закосом на подобное. «Я? Шаню? В его, да и... мой... первый раз? Да ни за что!» — Тебе не нравится? Знаешь, если хочешь оставить омегу, сделай это так, чтобы он чувствовал себя виноватым. Так он переживёт это менее болезненно. Ты говорил, он моложе, верно? — И под каким же предлогом я это сделаю, — рассматривая глупую, но всё–таки приемлемую из–за полного отсутствия адекватного плана идею, прикинул альфа, стараясь представить, как именно он это сделает и как объяснит. А что потом говорить его родителям? А коллеги? Это ж какое клеймо? — В этом вся суть. Ни одному омеге не понравится, что до него домогаются без его желания. Просто изнасилуй его. Скажи, что ты уже взрослый половозрелый альфа и хочешь активной сексуальной жизни. И, если ему что–то не нравится, пусть гуляет, — омега рассказывал с придыханием, уже представляя, как воображаемого заплаканного любовника грубо насиловал Кёя. Это было бы даже интересно посмотреть вживую... — Ты так легко говоришь... а если понравится? — «Это, конечно, бред, но нельзя исключать, что Михаэлю может понравиться секс. Мало ли, как он отреагирует. Может, он будет поддаваться, терпеть... он же на многое был готов пойти, чтобы добиться моей предрасположенности к нему. Какой бред — я не могу поделить любовников!» — Не понравится. Никому и никогда. Покажи, что у тебя было много половых партнёров. Что ты здесь альфа–самец и хочешь от него только звериного секса. Заставь его почувствовать перед тобой слабость, сильно унизь его. Знаешь, это заставляет пересмотреть своё отношение к мужчине, — омега заулыбался, говоря всю поочередность действий, рождавшуюся в голове и с каждым мгновением желаемую реализовать через Кёю. В нём плескались азарт и необъяснимая жажда мести. Ему уже хотелось увидеть, он заставит... или... хорошо попросит. Альфа как чувствовал, что в его Мукуро разгорелся интерес. В последнее время его омегу распирало от различных эмоций, и это слегка настораживало, хотя... его тоже можно было понять. В один день случилось слишком много: он восстановил отношения с Хибари, отказался от прошлого, порвал с ним, почувствовал ревность, колкие воспоминания. Если физиология альфы рассчитана на резкие потрясения и готовность переносить их относительно безболезненно, быть сильнее обстоятельств, выше соперников, то омега — не то существо, способное на всё это. «Пусть побесится, — рассудил Кёя, — всё–таки это — он настоящий, а не проститутка с нарисованной улыбкой». — Понимаешь, — слегка остужая пыл омеги, начал альфа чуть тише, — я не тот альфа, кто мог бы доказать омеге сексом, что он у него сто двадцатый, — с неохотой признался Кёя. Ему за двадцать, а единственный раз, когда что–то живое коснулось его плоти, а не он сам, был как раз минет Мукуро, любезно предоставивший ему свой ротик с утра. — К тому же, — продолжил он уже более громко, видимо, соскочив с неприятной нотки, — я никогда не смогу надругаться над омегой. Возможно, Михаэль не самое желаемое, что было в моей жизни, но... это всё равно неприемлемо. Мукуро словно обломали. Он обидчиво поджал губу, легонько пожимая плечами: — Тогда я не знаю. Ты зря на себя наговариваешь. Для альф стоит только начать... это остановиться трудно, — парень задумался, откидываясь на мягкую спинку и глядя на то, с какой несвойственной ему строгостью смотрел на него Кёя. Омега почувствовал, что вёл себя нехорошо и стоило бы заиметь рассудок. Всё–таки ему не просто так дали второй шанс... — Ты можешь предложить что–нибудь гуманнее, но в том же направлении? — Хибари уже представлял, как Михаэль будет расстроен. Он чувствовал, что очень зря вообще затеял общение с этим омегой. Ему придётся пожертвовать отношениями с ним... разрываться на двух омег Кёя не будет — ему нужен только один. Он не хотел делать ему больно, но выхода нет. — Он знает, что ты сегодня ночевал здесь? — омега улыбнулся чуть шире, непроизвольно представив что–то пошлое, сразу ассоциирующееся у него с наказанием. Хибари отрицательно покачал головой, заинтересовываясь. Возможно, сейчас прозвучит что–нибудь стоящее. — Я могу поставить тебе пару засосов. Он это увидит, будет злиться, а когда спросит, откуда... — Я понял, — альфа додумал всё сам, смекнув основную идею омеги, который придумал, если отбросить приличие, неплохую мысль. Кёя знал Михаэля. Он бы точно испугался половой близости с альфой и сильно был бы задет изменой. «Наставить мне засосов?» — Хибари непроизвольно поглядел на тонкие губки парня, уже представляя, как он коснётся ими его тела. «Я поражаюсь этому человеку. Он говорит, что совершенно против секса, но с такой лёгкостью предлагает свои услуги... или это только мне по блату?» — Кёя задумался, отгоняя немного нехорошие мысли в сторону, всколыхнувшие озабоченный разум. Неужели сексуальная голодовка так пагубно влияла на рассудок альф? Всем своим видом Мукуро показывал, что не настаивал и в случае отказа всё поймёт, но явно рекомендовал довериться его шальной мысли. Хибари со смешком выдохнул. «До чего дожил...» — думал он, взвешивая все «за» и «против», желая убедиться в качестве затеи. — Учти, я тебя не принуждаю, — своеобразно согласился альфа, осторожно откидываясь глубже назад, чтобы не потревожить ещё с прошлого вечера перевязки, уже порядком расшатавшиеся и требовавшие себе смену. Мукуро поднялся с места, стирая все эмоции с лица, что на мгновение потревожили чувство спокойствия за своего омегу Кёю. Парень обошёл столик, подходя к альфе вплотную, и, широко разводя перед ним ножки, сел ему на колени, наваливаясь сверху и вперёд. Хибари почувствовал, как на миг у него дёрнулся глаз от того, что позвоночник резко кольнуло. — Всё в порядке? — как показалось Хибари, другим голосом спросил парень, осторожно приподнимаясь на носочках без помощи рук, что выглядело довольно впечатляюще. Кёя бесстыдно смотрел на широко разведённые ноги омеги, по которым от напряжения легонько перекатывались мышцы, непроизвольно взгляд сводился ближе к паху и животу, непокрытому короткой рубашкой. Он поднял полупустой взгляд, немного не поняв смысл сказанного, вернее... не столько не поняв, сколько не услышав... Разве можно думать о чём–то другом в этот момент? — А, всё хорошо. Я просто недавно потянул спину... — омега опустился уже аккуратнее, рассчитывая свой вес, и, ориентируясь по выражению лица Кёи, сел сразу. «Потянул спину? Как я мог не заметить? Значит он не просто так ходит полусогнутым. Какой я эгоист...» — подумал Рокудо, аккуратно потянувшись к галстуку альфы, умело ослабляя удавку и распуская его почти целиком, услышав: «Не развязывай до конца», и тут же остановившись. Хибари сидел в предвкушении, ожидая чего–нибудь интересного. Грешным делом он подумал, что если попросить у Мукуро, то он, не смотря на всю нелюбовь к этому делу, не откажет, но это была настолько сумасшедшая и непринятая ни одной клеточкой мозга идея, что она выскочила раньше, чем рассудок её отогнал. Ладони Мукуро прохладные, тонкие пальцы умело расстегнули несколько первых пуговиц, сняли альфе галстук через голову. Хибари не мешал, поддаваясь нехитрой ласке и запрокидывая голову назад, не мешаясь подбородком. Омега распахнул его рубашку, разводя словно накрахмаленные «створки» воротничка в разные стороны и проводя по ключицам альфы шершавыми подушечками. Он привык работать очень чисто: никаких расцарапанных в порыве страсти спин, никаких засосов после пылкой ночи. После него не страшно было показаться мужу. Но... если хорошо попросить и самому сильно захотеть, омега мог сделать любую пакость, насколько странной и омерзительной она бы ни была. Виляя бёдрами из стороны в сторону, омега тёрся пахом о пах альфы, вызывая у Кёи неожиданно глухой выдох. Он угнездился, находясь выше и примеривая, куда поставить меточку. Грудь альфы полностью открыта перед ним: она такая чистенькая, без единого синяка, уродливого налитого кровью шрама, без гематом и следов от укусов. Волны напряжённого пресса, подтянутая грудь, острые ключицы. Засмотревшись не на то, что надо, парень отвлёкся, вскоре придя в себя и спросив: — Куда? — Куда на шею, но посмотри, чтобы не особо вылезало из–под воротника. Всё–таки это украшение не на один день. — Только, — омега слегка приподнялся, озираясь по сторонам, — ты правда хочешь прямо здесь? — он сделал на последнее слово ударение, резко обломив альфу и вырвав его из предвкушения сладостного «поцелуя». Хибари посмотрел по сторонам: особо никого не было, только изредка пробегавшие шлюхи и в суматохе метавшиеся и приносившие извинения «защитники» прав человека. — Я не против, но... у меня немного неприятные воспоминания с этим делом в баре, — омега встал на ноги, полностью поднимаясь с альфы и давая ему самому возможность встать, тем самым отрубив даже лёгкую надежду на то, что он сейчас вернётся к прерванному, — это... может повлиять на качество работы. Альфа с усмешкой выдохнул, возненавидев себя за нетерпение. Он мог понять, почему Мукуро не хотел прямо тут. Это всё–таки чересчур открытое место. Да и глупо было бы предполагать, что у его омеги не было с этим местом никаких воспоминаний о сексе. Пусть ему лучше будет спокойнее, да и... честно говоря, Хибари тоже. Только поднимаясь с диванчика и уходя в сторону лестницы, он понял, что чуть не сотворил неимоверную глупость и стыд. «Благо в Мукуро проснулся голос истины. Н–да... и правда говорят, что омега в этом деле должен полностью контролировать ситуацию, а альфа — не остановиться». Они поднялись на второй этаж, проходя не налево — в сторону комнат, а направо — к гардеробной и общей душевой. Мукуро остановил альфу на ходу, жестом указывая ему на то, чтобы он прислонился спиной к стене. Кёя послушно выполнил негласный «приказ», сразу приспускаясь чуть ниже, чтобы подставить правильную часть тела под губки омеги. Парень отвернулся, открывая поле для творчества и чувствуя, как холодный пальчик точечно коснулся кадыка и медленно прошёлся по коже чуть ниже и левее от него. Удерживался на одном месте, отворачивая воротничок, прикидывая, корректируя место планируемой меточки. Потом сразу оторвался, на глазок приметив, куда целиться, и, опираясь в стену обеими руками так, чтобы закрыть альфу с трёх сторон, коснулся кожи губами. Кёя блаженно выдохнул, почувствовав, что ему определённо нравились с первого взгляда неразборчивые и хаотичные движения губами. Он слегка напрягся, выставляя одну руку за спину, чтобы контролировать позвоночник, а вторую, с позволения омеги, положил ему на плечо, легонько поглаживая. — Расслабься. Иначе ничего не получится, — на мгновение оторвавшись, дал совет Мукуро, недалеко отстраняясь и оценивая пока только зарождавшийся плод: бледно–розовую от прилившей крови отметочку, пока не ставшей произведением искусства. Омега подождал, когда Кёю немного отпустило волнение. Он полностью понимал его: невозможно реагировать спокойно и предельно холодно, когда о тебе так ласково кто–то заботился. Парень пригубил кожу вновь, мягко посасывая её и двигая головой в такт манёврам. Раньше альфа думал, что засос — просто цветной укус, которого можно было достигнуть только с помощью зубов и грубости, но в поведении омеги не было ничего из его мыслей. Парень осторожно ласкал одну и ту же точку, то сминая её, делая губы трубочкой, то слегка ослабляя, делая шумный вдох, и с новой силой и тихим прихлюпыванием, которым сам считал непрофессионализмом и собственным пролётом, как, например, подавиться спермой, продолжал начатое. По телу альфы прокатила приятная дрожь, когда он почувствовал горячее тяжёлое дыхание под шеей. Он легонько улыбнулся, усмехаясь. В паху мягко стягивало, когда Мукуро в очередной раз после «передышки» присасывался, отрывая одну руку от стены и запуская её между телами, подбирался к губам и растягивал в разные стороны мучительно покалывавшую от непрерывных ласк кожу пальчиками. Прохладные подушечки легли на кожу в контраст горячим ласкам, остудившие альфу и заставившие его непроизвольно дёрнуться. Он несдержанно тихо выдохнул, цепляясь пальцами за плечо Мукуро, и, контролируя силу, сжимал их, захватывая ключицу в цепкий плен. Колени Кёи, всё это время находившиеся в полусогнутом состоянии, мелко и предательски дрожали от напряжения, позвоночник болезненно стонал и умолял присесть, а горячие искорки возбуждения ярче и выразительнее пульса разлетались по телу, отдаваясь глухими ударами в висках. Омега напоследок лизнул место засоса, отрываясь от альфы и позволяя ему действовать по собственному усмотрению, оценил свою работу: ровное красноватое пятнышко красовалось прямо на том месте, где Мукуро его и планировал. Слюна мелко поблёскивала в неярком свете, подчёркивая метку по краям. Кёя выпрямился, пуская в ход вторую руку, и, не давая парню от него отойти, ухватил его под спину так, что Мукуро замер от неожиданности. Хибари был выше, и это давало ему небольшое преимущество. Он осторожно подобрался к подбородку не сопротивлявшегося омеги, властно заставив его так же, как и альфа сейчас, задрать лицо, позволяя его поласкать. Пылкий, но по–своему мягкий поцелуй лёг омеге не скулу, ненасытные губы поднялись чуть выше, к виску, целуя и задевая бровь. Ладони спустились ниже — на талию, слабо захватив её в свой плен и давая парню возможность выскользнуть, если ему сейчас не нравилось. Мукуро прерывисто выдохнул, сразу опуская подбородок на грудь и зажмуривая глаз, ближе к которому хозяйничал Кёя. Такая реакция альфы была вполне ожидаема, и глупо было бы полагать, что заведённый мужчина не воспользуется возможностью поблагодарить омежку за прекрасную работу. Парень не протестовал, позволяя колену Хибари скользнуть меж его ножек и приподнять его вверх, словно напрашивая присесть. Мукуро непроизвольно зажался, плотно обжимая колено альфы и осторожно потеревшись о него, позволяя приятному возбуждению захватить его тело. Хибари осторожно приспустился на ушко, скользнул язычком вдоль раковины, послушал реакцию омеги, в затяг набравшего воздуха в грудь, отчего она показалась надутой. Любой вдох, выдох, приятное обжимание его ноги чужими — всё это просто сносило башню, придавая Кёе уверенность в действиях и способствуя каким–то новым границам. Он спустился обратно на шейку, неспешно опускаясь по скуле и проводя по уже пройденному пути кончиком носа. Грязный и немного замусоленный воротник рубашки остановил альфу, отдавшись неприятной горечью на языке, когда тот его коснулся. Хибари спустил одну руку с плеча омеги, решив расстегнуть пару ненужных пуговиц, но Мукуро резко оторвался от ласки, довольно отчётливо, но сбивчивым из–за дыхания голосом, говоря: — Нет... — отозвавшееся в рассудке Кёи как какой–то выключатель. Хибари не задумываясь опустил руки, слегка разводя их в стороны, чтобы совершенно не задевать Рокудо, встал на обе ноги, с трудом выцепив колено из хватки омеги. Мукуро опустил взгляд, оценивающе глянул на что–то, опустил ладонь на пах, чуть приседая, чтобы встать в позу «лягушечки» и вдавить раскрытой ладонью в промежность, и добиться того же эффекта, что и от ноги своего альфы. Он пошло улыбнулся, проминая промежность пальчиками и массируя её. — Почему ты остановился? — охмелённым взглядом смотря на своего альфу, глядевшего непосредственно на привлекавшее его внимание место, ласкаемое омегой, спросил Мукуро, сглотнув. Ему понравилось. Он полагал, что прикосновения Хибари будут совершенно другими. Непроизвольно он вспомнил Бьякурана, так же настойчиво требовавшего от него отдачи, пару других клиентов, вытворявших что–то подобное, но не заслуживавших такой реакции. И вспомнил... что испытывал что–то похожее совершенно недавно, но... не наяву. — Ты сам меня попросил, — аккуратно потрогав побаливавшее место засоса и покалывавшее от прикосновений, пояснил альфа, глядя на то, с каким бесстыдным остервенением занимал себя омега, уже не выдерживая и легонько подаваясь в такт движениям, что не могло не возбуждать и не представлять, что на его бёдрах сейчас могло не быть брюк, а эти движения в такт взад и вперёд могли бы скользить не просто в воздухе. — И ты меня послушал? — Мукуро остановился, зажимая в ладони всю область под ширинкой, и от внезапно нахлынувшего болезненного касания головки о зубчики молнии, но довольно ожидаемого ощущения прикрыл веки, промычав. Ему не стыдно и в какой–то степени даже приятно. Себе бы он мог этого не делать, но подарить взгляду своего альфы заманчивые пошлые жесты и мимику было чем–то более приятным, чем просто позволять касаться себя. «Странно, альфа в порыве желания вряд ли кого послушал бы, даже отца родного. Какой он всё–таки сдержанный», — сделав определённые выводы и ещё больше восхитившись поступком альфы, подумал Мукуро, посмотрев на член Кёи, выпиравший через штанину бугорком. Он хотел к нему потянуться и подрочить, но Хибари остановил его руку своей, возвращая её на место. — Мукуро–кун, — вкрадчиво начал он отрезвляющим голосом, — давай на этом прекратим. Не думаю, что мы сможем потом остановиться. Ты беременный...
