Две старые легенды (обновленная версия)

      — ...как, ну как можно застрять лапой в скале, когда охотишься, Тин? Как Кабасси умудрилась?       Тиндамаат, живущая у Красной скалы, неуверенно пожала плечами. Ее фиолетовая, с богатыми темными переливами чешуя блеснула на солнце, заливавшем руины.       В них было пустынно, и только двое юных драконов, еще детенышей, раскалывали своими голосами и движениями застывший от жары летний воздух.       Имя Тиндамаат, долгое и старое, мало кто произносил целиком — только отец, когда хотел подчеркнуть важность какого-то момента, дед, да еще Советник Анлакан, прилетавший иногда в гости к отцу. Она считала это абсолютно правильным. Для всего есть свое место, и все должно быть на своих местах, и в числе прочего — имена.       В свои два года она уже решила, что не станет менять свое имя, когда тому придет срок.       Традиции поддерживают Острые Хребты, и нельзя разбрасываться ими даже в малостях.       Поначалу ее немного смущало, что ее друг и ровесник, сидевший сейчас на обломке колонны и говоривший с таким жаром, к собственному имени относился более чем равнодушно. Хотя оно несло в себе еще более глубокую связь с традициями, чем ее собственное.       — Может, Кабасси очень долго сидела там в засаде и просто устала? — предположила Тиндамаат.       Йонмар, живущий в Костяной башне, презрительно фыркнул, усаживаясь на задние лапы. Его чешуя не так давно сменила младенческую яркость на более выдержанный цвет, и теперь его угловатые черты напоминали фигурку из обсидиана больше, чем из оникса.       — Типа, "дай-ка я суну лапу в эту трещину, а то скучновато стало"?       Тиндамаат прыснула.       — Что это ты сделал такое?       — В смысле? — не понял Йонмар, а потом, спохватившись, глянул на свои лапы так, будто порезал их. На его мордочке промелькнул было страх, но быстро исчез, сменившись какой-то застенчивой сердитостью.       — А. Да забудь.       Тиндамаат открыто поглядела на него, поджидая.       Их отцы дружили, и они двое знали друг друга с первых месяцев, так что ей хорошо было известно — Йонмар просто не умеет скрывать свои знания.       — Это называется "воздушные кавычки", — сдался он даже быстрее обычного.       — Опять так сделал!       — Да, — закатил он глаза. — Ну обычно это делают, когда хотят как бы сказать, что сейчас говорят чушь, но специально.       Тиндамаат тоже уселась на задние лапы; тень от ее плотно сбитой, коренастой фигурки была заметно короче, чем у худосочного Йонмара.       — Типа как... я вчера "очень вкусных", — Тиндамаат повторила его жест, — барсуков наелась!       Они вместе засмеялись; Тиндамаат снова шлепнулась на все четыре, и только это помогло ей не слететь с лап, потому что Йонмар, съехав на спине со своего обломка колонны и не успев затормозить, врезался прямо в нее, порождая новый взрыв смеха.       — Надеюсь, хоть не с белыми хвостами? — спросил Йонмар, не вставая и глядя на подругу снизу вверх; и закрыл лапами морду, застонав в притворном ужасе, когда она кивнула, делая вид, что ее тошнит.       — Фу-у, кошмар!       — И не говори. Но все равно лучше, чем ничего, — добавила она неожиданно и отвернулась, медленно двинувшись вдоль стены разрушенной временем галереи.       Позади нее Йонмар поднялся с нагретых мраморных плит — чешуя и кожистая перепонка крыльев шорхнула по древнему камню и сорной траве, пробившейся сквозь трещины в нем.       — Тин?       Йонмар подрысил к ней и зашагал рядом, отстав на пол-корпуса.       — Тин, чего не так? Тебе есть хочется?       — Да сейчас не особо, — ответила она. — Просто подумала, что я смеюсь и... барсуков не люблю... а папа ведь старается.       Тиндмаат была еще детенышем, но она хорошо знала, что охота — сложное дело.       И что добычи очень мало.       Когда-то было иначе. Тиндамаат слушала рассказы отца о других, сытых временах, резко и странно оборвавшихся год назад. Порой поздними вечерами она — случайно, ненамеренно, — слышала беседы отца с Советником и дедом, и они упоминали, что плохо теперь везде, и даже люди теряют последний страх из-за голода. Тогда в глубине ее ребер ворочались тяжелые, взрослые предчувствия, не сулящие ничего хорошего, и Тиндамаат старалась не слушать и закопаться поглубже в бархатные ткани, устилавшие ее гнездо.       — Ну, ты можешь любить его и все равно не любить барсуков, — сказал Йонмар, пожав плечами. — Не вижу тут препятствий.       Он замолчал и смутился, взглянув на подругу; выражение ее мордочки было взрослым, как горькие и темные предчувствия.       В повисшей тишине Тиндамаат посмотрела вверх, задрав голову.       Эти руины когда-то были длинной, вытянутой галереей — без комнат или мелких убежищ, открытой с трех сторон и опирающейся на резные, причудливые колонны. Ее отец говорил, что это эльфийская усыпальница, одна из многих в этой части гор, и где-то под разбитым мрамором лежат кости знатного эльфа, может, даже советника.       Смысла искать и ворошить их не было — эльфы не клали в свои гробницы золото и драгоценные камни.       Единственную стену эльфийских руин украшала когда-то большая фреска, от которой остались только фрагменты. Многим драконам нравились посверкивающие остатками магии эльфийские рисунки, но Тиндамаат предпочитала рисунки и украшения обычных людей, пусть и не сверкающие. Наполненные острыми углами, резкими, отрывистыми линиями и вытянутыми пропорциями творения эльфов казались ей слишком вычурными.       Рисунки на этой стене были так же резки и причудливы, распадаясь в броски линий и вновь разливаясь стилизованными сценками, сколотыми от времени во многих местах. Прямо над Тиндамаат острые углы сливались в черную, вытянутую фигуру, сумрачно и строго глядевшую на юных драконов золотыми глазами.       — А я знаю, кто это, — сказал вдруг Йонмар. — Магистр Тифинар. Она — Классик, одна из лучших магов за всю историю. Смотри-ка... — он окинул взглядом перетекающие линии. — Да тут история с битвой за Тан-Зараф. Пошли, сейчас расскажу.       Он коснулся задней лапы Тиндамаат кончиком хвоста и двинулся вперед, то и дело останавливаясь и обильно жестикулируя, указывая то на одну деталь фресок, то на другую.       — В общем, юг и восток схлестнулись не на шутку — от магии аж земля трещала. Магистр Тифинар была очень сильным магом, но она одной из первых стала говорить, что надо не просто бросаться энергией туда-сюда, а думать головой. Ее, понятное дело, не слушали поначалу, — ха, дураки, — но вот после Тан-Зарафа все изменилось. Она тогда не была ни магистром, ни Классиком, а просто главой группы боевых магов и чем-то вроде советницы, управляющей этой э-э частью фронта? Слушай, не помню, участком, — вместе с генералом по имени Эшкерту, который командовал всякими там мечниками и другим хламом.       Золотые линии скрутились в другую фигуру, полную внешнюю противоположность первой, — светлая кожа, темные провалы глаз, — и разлились в острые, посверкивающие магией взгляды и нахмуренные, злые лица.       — Они друг друга на дух просто не выносили. Каждый тянул тушу на себя. Ну, обычное дело.       Четыре пары маленьких драконьих лап тревожили треснувший, горячий от солнца мрамор, когда Йонмар и Тиндамаат шествовали по древней, давно канувшей во времени истории, следя за меняющимися изображениями фрески. Йонмар говорил о ненависти и злобе, о предательстве, об окружении Тан-Зарафа, небольшой крепости у границы, когда генерал и советница вынуждены были объединиться, чтобы спасти самих себя и своих людей и отстоять крепость. Он вставал на задние лапы, размахивая передними и изображая магическую битву во всем ее великолепии, стараясь подражать звукам неведомых заклинаний и лязгу металла. В какой-то момент Тиндамаат отметила с удивлением, что история целиком захватила ее; она всегда любила сражения и рассказы о них, и Йонмару было это известно, но на этот раз он превзошел сам себя.       — ...так что когда она, раненая и обессиленная, выглядела простой добычей, она просто захватила и перенаправила энергию с поля боя и подняла этот холм целиком! Как раз этот момент и показан, вот эта штуковина — это холм. Ну и все, это был переломный момент. А тут... ну тут все сколото... но, хм, судя по тому, как сливаются эти линии, тут уже про то, что они подружились с генералом Эшкерту после этого всего, потому что на самом-то деле у них было много общего, и всем наваляли. И наваливали до конца войны. Ну и все, конечно, были в шоке из-за "новой магии", — Тиндамаат хмыкнула на новые кавычки, — Что?.. Потому что какая новая-то? Старая. Просто все перестали игнорировать очевидные вещи.       Тиндамаат перевела взгляд с совершенно стертой последней сцены, где ничего уже нельзя было различить, и улыбнулась.       — Спасибо, Йон, — сказала она.       — За что?       — За веселье. Это очень помогает.       Ее отец иногда говорил, что, иди вещи так, как они шли в старину, юный Йонмар мог бы стать сказителем или травником-знахарем — его памяти и выдумки хватило бы и на то, и на другое.       У драконов давным-давно не осталось сказителей или знахарей. Летать по чужим логовам больными и всех заражать — веселенькое дело; травить байки, отвлекая других и надоедая им — еще хуже, сказал бы любой, кого спросили об этом в Острых Хребтах.       У драконов давным-давно ничего не осталось. Глядя на старинные, переходящие из поколения в поколение золотые перстни и браслеты советника Анлакана, Тиндамаат порой готова была поклясться небом, что это не творение людей. Какой человек способен выковать украшение не крохотное, пусть и красивое, но большое и подходящее дракону?       Однажды она набралась храбрости и завела издалека речь о его перстнях; Анлакан, советник и ревнитель традиций, потрепал ее по гребню и ответил, что просто не помнит.       Тиндамаат множество раз бродила по руинам людей и эльфов, по развалинам замков и усыпальниц, и глядела, не понимая и десятой доли, на потерянные, позабытые клочья историй, надежд и памяти. Но ей казалось, что она бродит по руинам куда более обширным, более старым и более безнадежным — руинам, занимающим собой все Острые Хребты.       Руинам драконов.       Может быть       Может быть, когда-нибудь       Нет; Тиндамаат знала — когда-нибудь точно найдется тот, кто сделает Острые Хребты лучше. Вернет все то, что уже угасло.       Разве не драконы больше всех знают о пламени?       Тиндамаат знала. И знала не хуже, уже сейчас, в два года, что сделает для этого все, что будет от нее зависеть.       — Ты выдумываешь и рассказываешь даже лучше, чем Кабасси, — сказала Тиндамаат искренне, улыбнувшись другу. — И все так подходит к этим картинкам.       — Но это же... — Йонмар запнулся, словно оборвав себя, и отвел взгляд; секунду он видимо поколебался, словно борясь с чем-то, но потом натянул лукавую ухмылку и снова поднял обе передние лапы.       — Это ж "чистая правда".       Тиндамаат рассмеялась одновременно с ним.